Внутри тюремный блок представляет собой шар с центральной общей зоной и тремя уровнями камер, к которым ведут мостики и лестница. Севро проталкивается мимо начальника тюрьмы.

– Что за горящее дерьмо…

Это не тюрьма. Это импровизированный рай. Толстые дорогие ковры покрывают стальной пол. Стены выкрашены белым оттенка яичной скорлупы. Ограждение вдоль мостовых переходов увито золотыми розами и плющом; над ними свисают с потолка ультрафиолетовые светильники. Двери камер открыты. Три камеры от пола до потолка заполнены книгами и датакубами, еще одна – бутылками с вином, другая – рубашками и халатами, в третьей – холодильник, портативный генератор и кухонная плита, в четвертой – огород с помидорами, чесноком и морковью, в пятой – громоздкие железные гантели и эластичные ленты.

На общем этаже расположен один большой зал. Среди моря подушек и одеял пугалами стоят изумрудные кальяны. Двое заключенных-розовых в ошейниках, стройная женщина и мускулистый мужчина, обнаженными раскинулись в этом море; тела их покрыты синяками. На низких столиках валяются пустые бутылки и прочие остатки пиршества. И посреди всего этого в кресле спиной к нам сидит мощный человек, играющий на скрипке. Движения его нервных рук напоминают порхание колибри. Свет ультрафиолетовых ламп заливает обнаженный, если не считать тусклого металлического ошейника, торс. Кожа у мужчины рыжевато-коричневая, темнее, чем у его младшего брата. Длинные вьющиеся золотые волосы ниспадают на широкую спину. Погруженный в свои мысли, он не слышит, как мы входим.

– Аполлоний Валий-Рат… – говорю я.

Мужчина перестает играть и оборачивается. Если он и удивлен, увидев нас, то не выказывает этого – как будто мы материализовались из его лихорадочной музыки. Мне больно видеть, как он сидит там, выкрутив шею. Лошадиные ноздри, чувственные губы, темные ресницы и глаза, горящие, как раскаленные угли… Он – искаженное подобие своего младшего брата Тактуса, человека, о котором я заботился, несмотря на его приверженность тьме, потому что видел в нем проблески чего-то хорошего. Но, невзирая на их близкое родство, этот человек – не мой друг. Если в нем когда-то и был свет, его давно погасила голодная тень внутри.

– Это что такое? – изумляется он, оглядывая маски на наших лицах. Его баритон мягок и быстр, как густой дикий мед, стекающий с горячего ножа. – Делегация дьяволов явилась на мой акрополь, неся с собою бедствие? Вы что, пришли убить меня, злодеи? – Он разворачивает скрипку и хватает ее за гриф, собираясь воспользоваться ею как оружием. – Осмелюсь заметить, вам это не понравится.