– Так, слышала кое-что.

Он изучающе смотрит на меня:

– А тебя это не беспокоит? Заключение мира с работорговцами?

Я задумываюсь, радуясь, что он не спросил, где я «слышала кое-что».

– Не знаю.

– Уверен, что знала бы, если бы тебя это волновало.

– Этот сенатор… О’Фаран, Танцор. Это он освободил мою шахту.

Филипп присвистывает:

– Это уже кое-что.

Я киваю:

– Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить его. Но если бы ты видел, как он на нас смотрел… Он просто хочет изменить мир к лучшему. Здесь и на Марсе. Похоже, правительница думает лишь о своих личных счетах с Повелителем Праха. А до простого народа ей нет дела. Она не бывала на Марсе уже шесть лет, а там… болото.

Филипп улыбается, услышав от меня это слово.

– А как насчет Жнеца?

– Не знаю… – дергаю я плечом. Я пьяна, и мне хочется поговорить о чем-нибудь другом. – Похоже, он теперь один из них.

– Золотой.

Я киваю, думая о своих братьях в легионах. Не рассказать ли о них Филиппу? Нет. Я не желаю, чтобы жалость испортила этот вечер.

– Я просто хочу, чтобы все это закончилось, – говорю я. – Пускай у нас будет та жизнь, которую всем нам обещали.

– Не всем. О, устрицы!

Мы приканчиваем следующую порцию, и после двух мартини Филипп расплачивается, стараясь, чтобы я не заметила. Я притворно ругаю его, но мысленно благодарю Долину и чувствую себя глупо из-за того, что так об этом беспокоюсь.

Пошатывающиеся и пьяные, мы выходим из ресторана рука об руку, распевая балладу алых о парне, который был настолько очарователен, что соблазнил рудничную гадюку, – Филипп настоял, чтобы я его научила. Он минимум на тридцать килограммов тяжелее меня и на две ладони выше, но гораздо пьянее.