– Выносливость алых чертовски впечатляет, – говорит он со вздохом и, невзирая на морось, усаживается на скамью на полпути через центр Героев.

Небо обложило облаками; тусклый свет создает ощущение почти что марсианской ночи.

– Надо дать отдых ноге. Очень болит.

Мы вместе сидим на скамье посреди площади центра Героев. Площадь окружают статуи. Моя любимая, Орион Аквария, возвышается на семь этажей над буйством красных кленов. Печально известная скряга-синяя стоит подбоченившись, с попугаем на плече. Самая большая из статуй находится в центре площади. Ночью на мостовой вспыхивают огни, освещая Железного Жнеца: парень-алый размерами вдесятеро больше обычного человека прикован к двум огромным железным колоннам. В нем нет ничего величественного. Он еле живой от голода. Его спина согнута. Но рот его распахнут в крике. Кажется, что цепи трескаются и рвутся, а колонны рассыпаются. В их осколках видны другие силуэты, изображения и кричащие лица. Филипп поглаживает свой медальон и откидывается на спинку скамьи, глядя на статую.

– Это что? – спрашиваю я Филиппа мгновение спустя. Он приподнимает брови. – У тебя под рубашкой. Ты поглаживал это весь вечер, как зверушку.

Филипп хмыкает, садится ровнее и достает из-за пазухи медальон размером с маленькое яйцо. Это лицо кудрявого юноши в венке из виноградных листьев.

– Безделушка, подарок одного особенного человека. Это Вакх. Бог легкомыслия и вина. Родственная душа.

– А кто тебе его подарил? – спрашиваю я. – Извини. У меня дерьмовые манеры.

– Давай без манер, моя дорогая, – я слишком пьян, чтобы помнить о приличиях.

Однако же он медлит. Его лицо теряет природную веселость и выражает какое-то темное и глубокое чувство.

– Один мужчина. Мой жених.

– Жених?

– В чем проблема? – отрывисто огрызается он каким-то новым голосом.

– Нет. Я просто… только…

– А я просто знаю, что алые превращаются в примитивных засранцев, когда речь заходит о подобных вещах. Часть вашей адаптации к шахтам. Нуклеарная семья! Гомосексуализм неэффективен! Напрасная трата спермы – так заявляет Бюро стандартов!

Я сердито смотрю на него:

– Ну мы не все такие!

Хотя папа именно таким и был.

– Нет, – откликается Филипп с веселым смешком, снова становясь самим собой.

В этот миг я понимаю его. Все эти громкие слова, вся щегольская эксцентричность – это щит. А под ним боль. И на мгновение он настолько доверился мне, что готов поделиться ею.