– Глупый гахья. – Она постукивает меня по лбу. – Ничто не проходит бесследно. Все, что было, есть и сейчас. Этот шрам – история твоего подчинения. Убей человека, оставившего тебе его, и это станет историей твоего освобождения.

– Тебя отец этому научил? – говорю я, рассердившись, что она поучает меня.

Она слышит мой обвиняющий тон, и ее глаза делаются холодными и жесткими.

Я вдруг осознаю разницу между нами. Мы оба из правящих домов, но она, в отличие от меня, солдат. Она выросла в гладиаторских академиях в окружении мускулистых убийц, на луне, которая разрушит твою ДНК, если ты выйдешь наружу без высокоуровневой радиационной защиты толщиной как минимум три сантиметра. Эта девушка носит шрам, полученный в училище Ио, самом жестоком из всех. Его курсанты не убивают так часто, как марсиане, и не насилуют так много, как венерианцы, но игры могут длиться годами при температуре, от которой кровь застывает, прежде чем из раны прольется хоть капля.

А что делал я всю свою жизнь, кроме того, что читал и спасался бегством? Я вдруг чувствую, что собственная подначка обернулась против меня. Как будто я собака, лающая на волка, и тот отлично знает, что я не из леса, но позволяет мне лаять, потому что его это забавляет.

– Извини, – осторожно говорю я.

– Прощаю, – отвечает она. – Да, отец учил меня, что именно благодаря шрамам наши предки способны были придавать форму планетам. Мы золотые, и потому рождаемся настолько совершенными, насколько это возможно. Наш долг – принять шрамы, полученные вследствие нашего выбора, принять и помнить наши ошибки, иначе мы будем жить, веря в собственный миф. – Она улыбается своим мыслям. – Отец говорит, что человек, верящий в собственный миф, подобен пьяному, думающему, что может танцевать на лезвии бритвы.

Улыбка исчезает, – вероятно, она вспоминает лицо отца, когда ее брат уводил его прочь. И я отчетливо вижу, что в душе этой девушки идет настоящая война. И смягчаюсь, потому что чувствую внутри себя отголоски той же войны.

– Ты считаешь меня безнравственной, – тихо произносит она. Ее взгляд прикован к окну. – Предать собственного отца…

Почему ей не все равно?

– Семья – это… сложно.

– Да. Это так.

Воцаряется молчание, и между нами возникает понимание, выходящее за рамки слов.

– Ты странный, – говорит она в конце концов. – Твой друг – убийца. А вот в тебе есть мягкость.

– Я не мягкий!

Я вдруг осознаю, что она совсем рядом. Как остро я ощущаю близость ее тела… Пространство между нами вибрирует и искажается от только что проснувшихся неведомых сил, необузданных и пугающих. Я чувствую жар ее дыхания, вижу холодные лепестки губ и одинокий огонь в темных глазах, который может притянуть меня и поглотить. Я готов к этому, и моя готовность страшит меня больше, чем семья Раа. Даже больше, чем смерть, – а что еще меня ожидает, если Серафина узнает мою фамилию?