– Кавакс – великий человек.

У Пакса делается испуганный вид.

– Конечно да. Он мой крестный. Или сокрестный. Я думаю, они с дядей Севро боролись на руках за право стать им. Там было какое-то плутовство. В любом случае, я просто пошутил. А где расквартированы твои братья? – спрашивает он, шагая рядом со мной обратно к башне.

– Они в Восьмом, – отвечаю я. – Были на Меркурии.

– Легион Харнасса, – говорит Пакс со знанием дела. – Он архилегат. Генерал-алый. Я думаю, они сейчас оказывают помощь в дюнных городах.

– Они сказали, что это засекречено.

Пакс кивает:

– Засекречено нашими? Ты с ними разговаривала по связи?

– Большинство спутников не работает. Слишком дорого.

– Потому что большинство спутников взорвано.

Он говорит так, словно это произошло естественным путем, а не потому, что его отец привел на планету десять миллионов человек на военных кораблях. Я хочу ненавидеть его. Я ненавидела его. Ненавидела в тот момент, когда он шагал рядом со своей матерью по серебряному ковру и когда в новостях вокруг него роились фотографы и журналисты. Но сейчас мне кажется неправильным ненавидеть его. Он не так уж отличается от Лиама – всего лишь мальчишка с кругами под глазами, который скучает по отцу и вынужден прятаться в саду, чтобы ненадолго обрести покой.

– Лирия, можно, я тебя кое о чем спрошу? – смущенно бормочет Пакс. – Я не знаю, как сказать… – («Ну так не говори», – думаю я.) – Я знаю, откуда ты. И мне всегда было интересно – потому что бабушка и отец мало что рассказывали, – какие они, шахты?

Вот оно! Я не сбавляю шага.

– Откуда ты узнал, что я из шахт?

– Отец говорит – важно знать имя каждого человека в штате и что-нибудь конкретное о нем. Не просто факт или то, что необходимо запомнить. Что-то личное. Я изучаю новых сотрудников, чтобы лучше понять их, и Кавакс на днях мимоходом упомянул тебя. Сказал, что ты спасла ему жизнь, и тогда я заглянул в твое досье…

– Мое досье?

– В твою историю.

Я останавливаюсь.

Так, значит, он знает о моей семье. Внезапно его внимание приобретает смысл. Это вина. Жалость. Меня снова охватывает тошнота и бешеная злость на этого мальчишку в безукоризненном смокинге, с белыми зубами и причесанными на пробор волосами. Да кто он такой, этот маленький избалованный сопляк, чтобы пытаться вытащить мое горе на свет божий лишь для того, чтобы он мог эдак по-соседски подглядывать за моей болью! Мои родные умерли не для того, чтобы он мог выучить урок или удовлетворить свое любопытство!

– Какие они, шахты?.. – бормочу я, повернувшись к нему и ощущая нарастающий гнев. «Ох уж эта твоя вспыльчивость», – сказала бы Ава.