– Я пытался спасти тебя, – пытается убедить его Тарсус.

– В самом деле, дорогой брат?

– Я не жалел денег. Набрал наемников, потерял половину своих шпионов…

– Извини, Тарсус, – вмешиваюсь я. – На Дипгрейв было совершено лишь одно нападение, и устроено оно было не ради Аполлония и не тобой.

– Иди в шлак, полукровка! – говорит Тарсус и плюет в меня.

Аполлоний снова дает брату пощечину, на этот раз настолько сильную, что Тарсус летит из кресла на пол. Аполлоний ждет, пока тот встанет.

– Следи за манерами, брат. Когда ты находишься во власти врагов, раздражительность унижает лишь тебя самого.

– Я приберегаю манеры для людей, рабы обойдутся, – цедит Тарсус.

Я смотрю на него без всякой жалости. В Аполлонии есть определенное величие, но Тарсус – всего лишь маньяк с длинными ресницами. Его красивое лицо не более чем эволюционное приспособление хищника.

– Ты запутался, дорогой брат, – говорит Тарсус с безумным смехом. – Потерялся в видениях собственного смятенного разума, пока рядом не было меня, чтобы помочь тебе разобраться. – Он мягко улыбается своему более крупному брату. – Теперь же я содрогаюсь при мысли о том, чего они хотят и что они тебе пообещали. Но им нет дела до тебя – в отличие от меня. Когда они получат что хотят, то просто вышвырнут тебя. – Он смотрит на Севро. – Это выродки без кодекса и традиций.

– Может, я и полукровка, – говорит Севро. – Но в конечном счете ты все равно сука, а у меня все еще два уха. – Он вытаскивает нож из ботинка, хватает Тарсуса за волосы и отсекает ему левое ухо.

Тарсус кричит от боли, и Безъязыкий делает шаг к Аполлонию. Но этого не требуется. Тот бесстрастно наблюдает, как корчится Тарсус.

– Аполлоний… – шипит Тарсус.

– Я тебе говорил: следи за манерами.

– Мать была права. Ты сумасшедший!

– Я не сумасшедший! – рычит Аполлоний, делает шаг вперед, и Тарсус отшатывается, внезапно охваченный ужасом. Но гнев Аполлония развеивается так же быстро, как и вспыхнул. – Я не сумасшедший, – повторяет он тихо, потом расплывается в улыбке. – Я просто жажду жизни и острых ощущений войны. Так почему я должен был отказывать себе в удовольствии, когда эти двое спустились, чтобы предложить мне величайшую игру? – Он вздыхает. – Я знаю, тебе трудно снова видеть меня, дорогой брат. О, насколько, должно быть, легче тебе было, когда твой сварливый родич томился в бездне! Зато мне было нелегко переносить все это. Ни изоляцию, ни скуку, ни страх, что нить моей жизни оборвется, прежде чем я достигну пика славы. Но знаешь, в чем заключалась самая глубокая, самая темная моя скорбь? – Он подается вперед. – Знаешь? Это был страх, что милый, любимый брат, соратник в борьбе против всего мира, причастен к моему заключению в тюрьму.