Но я восстановился, пусть и не в полной мере. Стоял я по-прежнему с трудом, и несмотря на то, что мои мышцы заметно истощились, они казались мне тяжелее прежнего. Пройти от одного края темницы до другого было испытанием, и обычно я просто сидел спиной к стене, разглядывая тени, а над головой лениво кружил бдительный глаз Урбейна.

Сначала я разговаривал сам с собой, затем перестал.

Ящик с батончиками опустел и более не пополнялся. От отчаяния я принялся ловить склизких рыб, обитавших в пруду, и есть их сырыми, выплевывая кости. Со временем их вкус перестал казаться мерзким, а о вкусе вина и о теплых лучах солнца я вообще позабыл. Я выздоровел, но плохо, и вывихнутое плечо по-прежнему вело себя неуклюже. Как я ни старался, мне не удавалось поднять эту руку над головой, да и просто вытянуть ее было крайне болезненно. Что поделать? На этой руке все равно осталось только три пальца, и теперь я не мог держать ею меч – по крайней мере, надежно. В Империи можно было заново вырастить кости и кожу, восстановить плохо сросшиеся связки плеча, но я был далеко от Империи.

Возможно, я туда уже не вернусь.

Сама мысль об этом казалась удивительной. В конце концов я полюбил Империю, пусть и странной любовью. Несмотря на все ее недостатки, там был мой дом. Я любил ее не за то, какой она была, а за то, какой могла и должна быть. За то, что она не Дхаран-Тун. Не Падмурак. Не Воргоссос. Империя – место, где люди могут жить. Жить… и оставаться людьми.

Но путь туда был мне заказан. Я пропал во вражеских подземельях.

Без путеводной звезды, без луча света, который напомнил бы мне, как когда-то делал Гибсон, что ад – только здесь, а в остальной Вселенной тихо и спокойно.

Но единственным источником света здесь был тот, что мне дали враги, и он освещал только пещеру, где я томился.

Глава 30. Правда и ложь

Глава 30. Правда и ложь

На следующую аудиенцию меня пришлось тащить. Я попробовал идти, но ноги свело уже после двадцати шагов вверх по лестнице. Конвоиры со мной не церемонились, и до прибытия мои ступни стерлись в кровь.

Грот был освещен не привычным тускло-красным, а ярким белым светом, от которого заслезились глаза. Грубые каменные стены были покрыты мастерскими изображениями анаглифов сьельсинского алфавита: одни символы были маленькими, с яйцо малиновки, другие – огромными, как тарелки. Я узнал некоторые из них, но грамматических конструкций не понимал. Они не выражали законченных мыслей, не складывались в предложения. Сьельсины при взгляде на руны видели изображения, выстраивали грамматические и семантические связи, соотнося положение и размеры символов по отношению друг к другу, поэтому скопление меток могло одновременно означать разные вещи. Благодаря своим скудным знаниям я расшифровал, что в одном скоплении говорилось о «добродетелях» и «князьях», а в другом – о «хозяевах» и «рабах», но как они соотносились между собой, я так и не понял.