– Они куда сложнее, чем ваши примитивные алфавиты, – указал он на стену за водоемом. – Это наша история.

Я представил, как баэтаны вроде Танарана тратят несколько веков на то, чтобы закончить барельефы. Если судить по масштабам работы и количеству тоннелей, их здесь, должно быть, трудилась целая армия.

– А я думал, baetayan – историки, хранители устного творчества.

– Это верно, – ответил Сириани, – но историю нужно передавать не только из уст в уста. Ты согласен? – Он провел когтистым пальцем по блестящей отметине. – Udaritanu не похожи на ваш алфавит. Они – изображения вроде ваших богохульных картин.

– Богохульных? – удивился я.

Пророк как будто меня не услышал. Он указал на группы кружков, внутри каждой было по три треугольника.

– Это наши корабли покидают Се Ваттаю. А это сама планета, – отметил он большой изогнутый глиф в середине композиции.

Я вдруг представил ее не как причудливое нелинейное предложение, а как картину, и мое восприятие разом изменилось. Проследив взглядом вдоль стены, я заметил такой же изогнутый глиф, соединенный с родной планетой сьельсинов спиралью более мелких символов. Очевидно, это была планета, куда они прилетели и где стали добровольными изгнанниками.

– Но почему картины богохульны?

Сириани повернул ко мне громадную рогатую голову и посмотрел так, словно я был непослушным ребенком:

– Вы создаете изображения. По-вашему, иконы. Идолов. Изображаете вещи так, как они выглядят, по плану Утаннаша и его лжи, и тем самым укореняете ложь. Это оскорбляет богов.

– Но у вас в зале тоже есть статуи, – заметил я. – Эти… чудища.

– Чудища? – прошипел Сириани. – Сородич, это боги, и только эти боги реальны.

Я понял. Примеров, когда люди обращались против искусства и красоты, в истории было множество. Предметы искусства сжигали, ломали, крушили во имя неких преходящих убеждений. Верили, что рукотворные образы затеняли или присваивали суть явлений, которые олицетворяли. Что несовершенная икона Красоты недостаточно красива и тем самым уничтожает Красоту. Или заменяет Красоту – или Истину, или любой другой идеал, что приходит вам в голову, – и сама становится ею. Но это не так. Искусство, великое искусство, напоминает нам о вещах незримых и об их воплощении в зримом. Например, портрет нашего сиятельного императора, отчеканенный на хурасамах, служит не для того, чтобы мы не забывали, кто нами правит, а напоминает о добродетелях, благодаря которым он является императором. Воплощает силу и достоинство, невозмутимость и величие.

– А что насчет вашей «Белой руки»? – спросил я.