Конвоиры бросили меня на неровном полу, и я остался лежать с разбитыми коленями, тяжело дыша.

– Ennallaa kounsur, – скомандовал знакомый голос.

«Оставьте нас».

Бледные не спорили с повелителем. Я не мог даже встать, не то что драться, и мои руки опять были скованы.

Сириани Дораяика стоял в десяти шагах от меня, под круглой аркой. На нем больше не было ребристого доспеха. Вместо этого сьельсинский Пророк облачился в тунику из иринира, плотной блестящей ткани, отдаленно похожей на шелк. Руки его украшали серебряные кольца, с которых свисали цепочки, усыпанные сапфирами и лазуритами, а искусная черная филигрань обрамляла бледное плоское лицо. Белые волосы были аккуратно заплетены в косу и напомажены чем-то дымным и неприятным. В целом вождь выглядел не воином, а сибаритом.

Я попытался подняться с колен. Перед владыкой сьельсинов я чувствовал себя грязным оборванцем.

– Красота, – произнес Пророк на галстани, осматривая меня с выражением, с каким гурман изучает еду. – Страдание – удел праведников, не так ли?

Приподнявшись и прислонившись к стене, я не ответил.

– Так утверждают ваши философы и жрецы, – сказал Сириани. – Нет ничего зазорного в том, чтобы согласиться. Молчание не приблизит тебя к Утаннашу, сородич. Говори.

Я с трудом нашел голос. После долгого молчания его звук показался мне не менее чужим, чем голос Пророка.

– Благородство не в самой боли, а в том, как мы переносим страдания.

– Ты так думаешь? – растянув нижнюю губу в подобии улыбки, Сириани подошел ко мне.

Князь продолжал изучать меня, останавливая взгляд на каждом шраме от кнута, белевшем на моих плечах и боках.

– Боль очищает. Напоминает нам о разнице между ouluu, тем, что вы зовете atman, душой, и этим. – Он ущипнул меня за подмышку. – Ujazayu. Плоть.

Его коготь вонзился мне глубоко под кожу. Я даже не поморщился, лишь зажмурился, почувствовав, как струйка крови сбегает по боку к тряпке, обмотанной вокруг пояса.

– Принимать боль, находить в ней спасение – вот что верно. Терпеть ее – значит соглашаться с ложью.