— Как же здорово, а, — шепотом сказала Маша, будто боясь потревожить это хрупкое, вечно.

И каждая вдруг вспомнила свою потерю, свою беду, что осталась в зиме, в пурге и вьюге. Все они понадеялись на миг, что этой весной жить станет легче.

…Палыч ждал их на обветшалых задворках улицы: всюду слякоть, лужи и грязь, но по водяной ряби скачет солнце, горячее, от него краснеют ладони и щеки, и даже унылый городок кажется зарумянившимся, улыбчивым. До того времени волонтеры бродили по городу, хохотали, топали ботинками в лужах, как дети, купили бутылку газировки на всех (и маленькую стеклянную баночку с гранатовым соком для печально-улыбчивой Маши), гоняли голубей, терли потеплевшую тополиную кору… Галка заметила, что на экране блокировки у Кристины стоит фотография сына — вместе с тем, как Кристина бережно и очень старательно приглаживала на макушке у Шмеля темные волосики, это что-то да значило. Галке, самой желчной и невыносимой, казалось, что Кристина стала мягче, держит себя, как в клетке: рано или поздно рванется, погнет прутья и выберется на воздух, и тогда не поздоровится всем, но пока она явно гордилась собой и улыбалась с нескрываемым удовольствием. Пусть так и будет, да подольше.

Палыч вел их то за гаражами, то по раскисшим тропинкам, по разбухшим от воды деревянным поддонам и кускам выгоревшего линолеума; по дуге обходил помойные баки, подныривал под отогнутой сеткой-рабицей. Галка, что впервые оказалась в этом районе, сразу почувствовала неладное, но не стала делиться подозрениями. Кристина по телефону талдычила что-то матери (кажется, о температуре воды и чайных пакетиках с чередой, которые следовало заварить в кипятке и лишь потом сливать в ванночку), Маша жевала сушку с виноватым видом, будто сушка эта теперь шла следом и колола ее то в бока, то в поясницу, и только Дана молчала, погруженная в себя. За хохотом и болтовней они будто скинули каждая по грузу, отвлеклись, снова стали молодыми и беспечными, но молчание возвращало им мысли, ненадолго зависшие в теплом воздухе.

Возвращало оно и Галкину маму.

— Пришли, — Палыч остановился перед лавочкой без спинки: сплошь облезлые за зиму дощечки, прежде яркие, красно-желтые. Постоял, словно не пускало его что-то. Добавил:

— Третий этаж.

Сумка с пергаментом-планшетом и стеклянной банкой у него на плече виделась неподъемной — Палыч весь перекашивался, одной стороной тянулся к земле, того и гляди упадет, утонет в мути из талого снега.

— А вы не пойдете? — уточнила Галка, заглядывая ему в лицо.

Палыч вздрогнул, кивнул, погладил рукой лысину, успокаиваясь. Первым подошел к домофону.