– Как можно… – пробормотал Марк, забирая вырванный из блокнотика лист, хлопнув доктора по плечу и ковыляя к дверям. – Я – человек честный.

14

В кафетерии прохладно. Посетители снимают толстые куртки с опушенными капюшонами, но остаются в дутых зимних штанах и толстых свитерах с высоким горлом. Музыка негромкая и страшно милая, такой легонький серферский поп-рок – очевидно, несет отопительную функцию.

Майе нравится. Она тоже хочет такой свитер.

Майя сидит за столиком в одиночестве. У нее в ладонях кружка с толстыми стенками. На нее не смотрят. Она осторожно крутит головой по сторонам, пытается выглянуть в одно из небольших прямоугольных окон, но стекла занавешены полупрозрачными роль-шторами.

Люди переговариваются оживленно, даже весело. Как будто… нормальные?

Майя не без опаски поднимается с места и, осторожно переставляя ноги, шагает в сторону узнаваемых значков-треугольничков в задней части помещения.

В туалете ее ждет испытание.

Ну да.

Да.

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, да?

Майя уставилась на среднего роста женщину с длинными прямыми волосами цвета льна. Сухопарая, что твоя вобла. Серые глаза. Широкий тонкогубый рот. Северянка, одно слово. Незнакомая. С белой кожей. А это что, на носу – следы от оспы? Прыщи? Веснушки? Она опирается о раковину, подается к зеркалу, и льняная женщина в зеркале ответно наклоняется к ней.

Майя плещет в лицо холодной водой. Вполне естественная реакция – заорать, забиться в истерике, расколотить зеркало к чертям и…

Она возвращается за свой столик. Машинально делает глоток из кружки. Какао. Еще не остыло.

Вообще – вкусно.

По странной причуде памяти в этот миг у Майи в голове всплывает их беседа с Эль Греко во Фриктауне. Тогда еще речь зашла о бездомных. Что он говорил? Бездомные – это событие, которое система не может обработать, что-то такое. Любопытное исключение… и что-то такое, да.

В эту самую минуту Майя понимает, что отныне она – бездомна.

15

Вялый свет утра потихоньку начинал пропитывать облака. Ночью начался стоячий дождь и к рассвету сгустился до такой степени, что редкие предутренние пешеходы в первые же несколько секунд на улице начинали жалеть, что не остались там, где пребывали до сего момента. Не менее редкие кары на проезжей части сверкали чистотой и поигрывали влажным глянцем, как галька на дне ручья.

В каре Марка попеременно то мутило, то бросало в жар, то клонило в сон. Ничего хорошего, потому что одновременно он пытался думать об Арнисе Старкове, а сосредоточиться все не удавалось.