Однажды мать — в кои-то веки, заметив его — заговорила о смерти.

— Знаешь, почему его называют Гротом Мары? — горько смеялась коротышка. — Потому что это отличное место, чтобы сдохнуть!

Она напилась в тот день, поэтому говорила вслух не только колкости. Он еще мальчишкой был, вскоре после Посвящения. Из любопытства вытянул у матери, как найти Грот.

— Только лизнуть из иных пузырей содержимое, — усмехалась Тина, — и все. Но это, если знаешь, что брать и сколько. А я не знаю. Потому что не для меня вся эта жреческая премудрость. Если ошибешься — о, жить будешь, но запомнишь свою глупость навсегда. Сдохнуть легко, а выжить после пыток…

Да, это было в день, когда умерла Ава. Тине, похоже, было не настолько все равно, как казалось.

И вот, лет двадцать спустя, все зависело от того, помнит ли он тайные тропинки. После всего, что Теор натворил, бессмысленно было спрашивать, на чьей он стороне. Последний рубеж мести и злобы так и не смог перешагнуть, через детство свое, память, первую и последнюю любовь не перешагнул. Быть может, это самая большая его ошибка — не пойти до конца. Островам он враг и чужой, Острова он ненавидит, Острова — единственный дом, который у него когда-либо был. Словно яд в жилах, впитанный с рождения. Ненавидит — но на растерзание регинцам не отдаст. Ни народ свой, ни сестренку Дельфину. Хотел бы он видеть лицо Эдара Монвульского, когда тому доложат его простофили: морской дьявол удрал. Кто-то другой признал бы, что никому не под силу повернуть время вспять и исправить содеянное. Но Теор верил, что он — лучший из лучших. Так же искренне, как верил в четырнадцать лет. На невозможное шел с легкостью не до конца протрезвевшего человека. (Перед людьми Эдара он претворился лишь самую малость. Это в Новом Замке знали, что морской дьявол может хоть бочку осушить, и все равно совсем в хлам не свалится.) Он не все еще решил, но регинцы пожалеют, что упустили его.

Дельфина раскидывает руки, как крылья, погружается в воду. Море трепещет, как жертва на алтаре.

Дельфина не совсем спит. В пол-глаза она видит девочку Санды, Тибу. Та все спрашивает, почему Санда не возвращается. Видит притихшую, задумчивую Ану. Видит и другую Ану, златовласую, навсегда молодую — невесомой рукой она гладит дочь по голове, улыбается и уходит, совсем не хромая. Все Острова расстилаются перед Дельфиной с высоты птичьего полета. Она видит пирующих регинцев и мечущихся бесприютных духов ее земли. Видит брата. Наэв думает сейчас о ней не как о сестренке, а как о Жрице великого Алтимара, умоляет: "Пусть окажется, что он соврал…" — но уверен, что Теор сказал правду. Лан много раз пытался найти слова, но Наэв просто смотрит в темноту невидящим взглядом. Пьяный барон Эдар без лишних слов подминает под себя пленницу. Снаружи гремят тосты во славу святого Фавентия, катится бочка вина, идол Инве тяжелыми шагами покидает Остров Леса. Лик его устрашающе прекрасен и каменный меч обнажен. Регинцы допьяна упиваются кровью, принимая ее за вино.