Вот теперь и сидят у нас тут, за нашим столом, дуются, как «буки».

– Думаете, пытать будем? – смеюсь я.

Один из пленных совсем юный. Глаза испуганно-растерянные. Второй тёртый волчара. Взгляд твердый. С тлеющей яростью в глубине.

– Дайте слово, что не попытаетесь бежать – развяжем. Нехорошо за столом со скованными руками. Пить неудобно. Слово от вас и угощайтесь. Чем бог нового порядка послал.

Волчара смотрит с любопытством, молодой с удивлением.

– Зачем мне вас пытать? – продолжаю я, отпив кислого пойла, что нам поставляют снабженцы новопорядка. – Я и так про вас всё знаю. Ты – Егерь из Скверного леса. Тут, в Пустошах камуфляж «берёзка» – нелепость. Но ты десяток лет уже проходил в нём. В твоём возрасте менять что-то – неприятно. Ходишь в том, к чему привык. Ешь только то, что привык. По бабам уже не бегаешь. Привык к жене. И мечтаешь скорее перебить всех врагов и быстрее окунуться в Скверну своего родного леса. Бесконечные просторы Пустошей тебя нервируют. Будь гостем за моим столом, Егерь!

Волчара усмехается в усы.

– Слово Егеря! – кивает он. Руки его тут же освобождают. Егерь их растирает, с любопытством оглядываясь по сторонам.

– Ну, с вами, юноша восторженный, ещё проще! – отмахнулся я. – Наслушался старых баек отцов и дядек, тех ещё вояк, по костяку твоему вижу породу твою бойцовскую. А как только Волк бросил зов сбора Знамён, так и достал ты сбрую своих предков, стряхнул пыль. Как же! Не посрамим! То-сё! Тары-бары! За Свет! На Тьму! Иду на Вы! Только вот деды твои были малость помясистее тебя, не успел ты ещё мяса наесть на себе. Иначе бы ты не запутался в их броне, не угодил бы по нелепости в полон. Теперь кусай, не кусай губы, а поздно. Война не вечерняя байка выживших о легендарных походах. Война – кровь, грязь, вонь. Плен, пытка, казнь. М-да! Как-то так.

Юношу уже трясло. Нет, он не был трусом. Иначе не пошёл бы на войну, тем более в дозор. Видно, что род его богат только доблестью мужчин рода. Ничего больше, кроме копья, да сынов и не нажили. Но сынов воспитали как надо. Только вот то, что с ним сейчас происходило – было остро, жгуче, невыносимо страшно. И – впервые. Что добавляло остроты ощущений к его юношескому максимализму и идеализму. И его же юношескому бездонному разочарованию в том, что война – не бесконечная слава, а, внезапно, штука крайне неприятная своей непредсказуемостью. Он, конечно же, старался сдержать себя. Но, стараться и сдержать себя иногда очень разные штуки.

– Зачем мне вас пытать? – отмахнулся я. – Что мне от вас выпытывать? Что вы, гончие, можете знать?