И вот, откуда ни возьмись, на мысу появилась девушка. На вид было ей чуть меньше восемнадцати. Роскошные рукава ее кимоно развевались по ветру, пока ступала она босыми белыми ножками по острым камням морского прибоя — все ближе и ближе к Котэю. Не подозревая, что кто-то за ней наблюдает, повернулась девушка лицом на запад, сложила молитвенно руки, слезы утерла и, рукава закатав, собралась уже ринуться в море.

Изумленный, подбежал к ней Котэй и схватил, удерживая от непоправимого шага. Затем он отвел незнакомку в сосновую рощу и спросил, что да как. Девушка долгое время лишь всхлипывала, но затем принялась говорить, и вот что она рассказала Котэю.

Сама я из местности под названием Хамадзаки, единственная наследница рода Курэ. Муцуми-дзё мое имя. Из поколения в поколение мы, Курэ, были деревенскими старостами. Богатства скопили, хвалу стяжали, но проходит слава земная. А хуже всего то, что тяготеет над нами проклятие страшное. Поговаривают, будто издавна блуждает безумие в крови моих предков. Вот и осталась я одна-одинешенька доживать свои горькие дни.

Началось все с того, что получили от предков мы свиток старинный. Нарисована там была прекрасная женщина без одежды. Говорят, дальний предок семьи Курэ, опечаленный утратой супруги своей дражайшей, изобразил ее неживой в знак скоротечности человеческой жизни. В эту работу свою вкладывал он всю душу и все силы, да только не успел закончить и половины, как тело, что рисовал, истлело до белых костей прямо на глазах у него. Обезумев от горя, покой потерял он. И хотя младшая сестра покойной жены его пыталась ухаживать за ним и прислуживать ему, не щадя собственных сил, вскоре тот отправился вослед за супругой. Сестра же покойной оказалась в тягости от этого несчастного и хотела было наложить на себя руки, но ее удержали, и она разродилась.

А спустя некоторое время оказался у нашего порога странствующий монах по имени Сёку. Послали его из Киото в Дадзайфу[94], в провинцию Тикудзэн[95], чтобы тот следил за восстановлением статуи Будды в храме Кандзэон-дзи. И вот, сделавши все как должно и храм освятив, отправился он обратно пешим ходом и узнал по пути о горестях, что выпали на долю семьи нашей. Счел он события эти очень печальными, взял свиток и прочитал заупокойные сутры перед табличками с именами покойных. Затем срубил большое сандаловое дерево в саду, вырезал из красной древесины статую сидящего бодхисаттвы Мироку[96], поместил свиток в его чрево да поставил на алтарь в нашем доме и строго наказал: «Пускай ни одно существо мужского пола не приблизится к свитку!» С тем он нас и оставил.