— Мама ушла. Из дому. Её долго не было… её искали. А нашли мертвой у реки, — щека Святы дернулась. — Инсульт. Случается со всеми. И с молодыми, и… её осматривали. Хорошо. Цисковская…

Вот кому-кому, а Цисковской мне веры нет.

— Она тогда моложе была и не такой наглой… и дед все одно позвал кого-то из Москвы. И Наина тоже смотрела. Но ничего не увидела. Только… мы с папой все равно знали, что маму убили. И то, что я пропала, это связано.

— Что ты вспомнила?

— Мама пришла. Туда. На берег реки. Я играла… там вода блестела, и камушки в ней. К реке мне одной нельзя, но я не одна, я с маминой подругой. Раньше я её не видела, но это потому, что она далеко жила. А теперь приехала. Соскучилась. И маме позвонила. Я… я сказала маме. Про подругу. И про то, что мы ждем её… и что это секрет. Большой-большой.

Дрянь.

Хотя… чего ждать от ведьмы.

Но остальные тут… почему никто ничего не понял? Или… просто привыкли за годы, за десятилетия к собственной непогрешимости? К тому, что уж тут-то, дома, все хорошо и ладно? Что не найдется никого, кто посмеет бросить вызов.

Я держу Святу за руку.

— Знаешь… теперь понятно, почему мама тогда из дому ушла. Ей бы сказать… хоть записку оставить.

— Она испугалась.

— Да. Наверное. Но…

— К тому же Розалия вполне могла убить тебя. Её бы не остановил ни возраст, ни… твоя мама это поняла.

— И пришла. Она пришла. Я её обняла. И мы сидели там, на берегу, втроем. Я играла с камушками, смеялась, а потом мама сказала, что мне домой надо. И даже проводили меня до остановки. Я хотела с ней. А она… она сказала, что у нее дело есть. Очень-очень важное. И что оно не для детей. Что… ехать. Надо ехать домой… я и поехала. И спала. Долго.

А проснулась…

Я обняла Святу и тихо сказала:

— Розалия умерла.

— Плохо.

— Почему?

— Если бы нет, я могла бы убить её. И папа. И дедушка…