Подобные вещи, они ведь не для таких, как я. Но я попробую. Потому как и той вещи, чем бы она ни была, тут плохо. Наверное.

Ладно.

Тут не то, чтобы разобрались, скорее ясно стало… ну, кое-как.

— Скажи, — время у нас еще есть, только покалывает под сердцем беспокойство. Свята… она же там, наверху. Жива ли? И если нет… и чем я ей помогу? То-то и оно. Но разум — одно, а сердце — другое. — Я смогу как-то на эту воду… не знаю, повлиять? Или помочь человеку, если ему помощь нужна? Или… не человеку?

— Нет, — ответила Любава. — Каждому… по делам его…

— А дети? Младенцы почему умирали? Мне так сказали, что… они умирали. Те, которых приносили сюда. Больных.

— Больному плохо. Взрослый боль телесную потерпеть может по-за ради того, чтобы выздороветь. А дитя от боли бежит… и душа его в теле держится некрепко.

Вот и получается, что…

Милосердие?

Источник не убивает. Он отпускает эти души. Только понять такое, принять тяжко.

Потом разберусь.

Щеки ведьмы бледнеют. И сама она прикрывает глаза.

Время.

Почти иссякло время.

— Род Афанасьев. Ты от него? А потом что? Кто пришел на твое место?

— Дочь… сила… позвала… потянула…

— Ты с ней говорила?

— Со всеми.

— Но…

— Выбор…