– Нельзя позволить им догадаться, что их ждет удар собственных бомб, – распорядился Калриссиан и повернулся к старпому: – Огонь.

Оперативная группа в едином порыве обрушила возмездие на парящий вулкан. Он не имел ни щитов, ни брони; целые куски вулкана сгорали, превращаясь в облака высокозаряженной плазмы и создавая обширную сияющую завесу, которая поглощала турболазерные выстрелы и вынуждала раньше времени взрываться протонные торпеды. Но Лэндо решил, что это не так уж важно; все равно решающую роль должны сыграть те восемь-десять гравибомб, что летели навстречу источнику, из которого они были запущены.

Так что, прежде чем планета распадется и вспышки на солнце уничтожат ОГБР, Калриссиан насладится зрелищем того, как собственное гравитационное оружие стирает вулкан в порошок. Он не ждал, что испытает глубокое удовлетворение, но больше ни на что надеяться не приходилось. Никому из них.

«Дрянное местечко. Не годится для того, чтобы погибнуть, – подумал он. – Дрянное место для Республики. Потерять в таком месте Люка, Хана, Лею и Чуи! И Проныр! И меня… По крайней мере, плохих парней мы прихватим с собой».

Он с некоторым трепетом перебрал в уме все истории, которые закончатся здесь, в этом глухом закутке Галактики, в шести гиперпространственных прыжках от Хайдианского пути… Он кратко прикинул, как изложат эту историю продюсеры голотриллеров. У него появилось чувство, что они попытаются превратить ее в момент величия и славы, и это будет последний решительный бой последнего джедая с вкраплением романтических сцен обреченной на смерть пары влюбленных и со щепоткой героических поступков азартного игрока, который исправился и стал героем… В общем, покажут что угодно, только не то, что было на самом деле.

«Нас только что победили, – подумал он. – Нас обхитрили. Завлекли в ловушку. А мы очертя голову бросились напролом, потому что мнили себя непобедимыми. Мы думали, что хорошие парни всегда выигрывают…»

Из них всех только Люк не страдал от этого заблуждения. Впрочем, так было не всегда. Хан рассказывал, что его друг переменился после Беспина. Каким-то образом Люк понял – чего никак не могли постичь ни Лэндо, ни Хан, ни Лея, ни Чубакка, – до чего же темное и страшное место на самом деле эта Вселенная.

Лэндо догадывался, что именно тогда Люк обрел смирение. Доброту. Тихую веру в то, что люди могут измениться к лучшему. Должно быть, именно поэтому он редко улыбался и почти никогда не шутил. Потому что по-настоящему только доброта у него и осталась. Именно она была его спасательным тросом, за который он держался, вися над бездной.