Но едва Кронал наконец преодолел ее сопротивление, он обнаружил, что ее ум вовсе не робок и беспокоен, а тверд, словно драгоценный камень, и сияет белым ослепительным светом, который отнюдь не был воображаемым. Этот свет точно лезвием ткнул его в глаз и заставил отступить.

Он взял этот камень в руку, сотворенную из Тьмы, и ударил по нему молотом, также сотворенным из Тьмы… И воображаемый молот разлетелся в воображаемой руке. Тогда Кронал набросился на этот самоцвет хищной птицей и поместил в могучий зоб, способный растирать в порошок алмазы, но камень выжег себе путь наружу. Кронал сотворил кулаки из галактик и обрушил их что есть силы на одну крохотную звездочку; но когда катаклизм закончился и угас во Тьме, звездочка продолжила сиять.

– Да что с тобой такое? – заорал он на нее в негодовании. – Кто ты такая и почему никак не сдашься?

– Это я могу тебе объяснить. – Голос пришел отовсюду и одновременно ниоткуда. Это был юношеский тенор со слегка гнусавым акцентом уроженца Внешнего кольца.

Кронал резко выпрямился в абсолютной черноте Мрачного яйца.

– Если бы ты подружился с плавильщиками, вместо того чтобы обращать их в рабов, ты бы узнал все об их возможностях. – Голос зазвучал прямо в голове у колдуна Ранда. – А что до того, где я, то…

Пространство внутри Мрачного яйца внезапно озарилось голубовато-белым свечением, а по его внутренней поверхности поползли потрескивающие энергетические разряды. Мгновение спустя скорлупа распалась, у лодыжек Кронала послышался всплеск, и плавмассив стал стекать с репульсорной платформы, которая поддерживала обсидиановый трон.

В двадцати метрах от него, на уступе, в который упирался туннель, стоял худощавый молодой человек в республиканском летном комбинезоне и непринужденно сжимал в руке рукоять светового меча с пылающим зеленым лезвием.

* * *

Люк пытался дышать размеренно и ритмично, но его сердце колотилось в грудной клетке, точно пойманная бритвокрыса, рвущаяся на свободу. После распада яйца из плавмассива тянулось бесконечно долгое мгновение, а Скайуокер мог только безучастно смотреть и думать: «Вот это громадина…»

Кар Вэстор припал к земле перед обсидиановым престолом, как саблетигр, сжавшийся перед прыжком. Одна из его гигантских ладоней покоилась на пузыре из плавмассива, водруженном на сиденье трона. Его губы раскрылись, обнажая зубы – длинные, изогнутые и острые, как стилеты. Юноша моргнул, затем моргнул еще раз… «Да у него бицепсы больше моей головы…»

А вокруг него в Силе бушевала такая буря тьмы, какой Люк не переживал со дня смерти Императора. Такая тьма легко могла погасить его жалкий свет, точно порыв ветра – задуть свечу.