Цент подлетел к оробевшей парочке, навис над ними, злой и страшный, и зверским гласом возопил:

— Попутали?

Барыга сразу упал на колени и уткнулся носом в княжеские ботинки. Побледневший поисковик каким-то чудом устоял на ногах. На его камуфляжных штанах стремительно расплывалось сырое пятно.

— Да я вас всех… — давясь угрозами, гремел Цент. — Я вас…. Так, живо принесите бараний рог. Мне требуется образец.

— Я бо… бо… — заблеял поисковик. — Я больше не бу… бу….

— Это да! — рявкнул на него Цент. — Больше ты не будешь! Не сомневайся. Раньше был, а больше не будешь. А ты, гнида….

Цент от всей души прописал барыге с ноги.

— Совсем страх потеряли! — взревел он. — Не позволю! Не потреплю! Наведу порядок! Кто, если не я?

Произнося эту последнюю сакральную фразу, Цент имел в виду: кто, если не я достоин вкушать и испивать все самое лучшее, дорогое и редкое? Но из соображений практичности Цент ее сокращал, и говорил просто — кто, если не я? Впрочем, все и так понимали, что он имеет в виду.

Цент вырвал из рук чуть живого поисковика бутылку, забрал из тележки конфеты, и, окинув подданных ужасающим взглядом, спешно покинул площадь. Но еще очень нескоро люди пришли в себя. Пятеро лишились чувств, один стал заикаться, двое поседели, у восьмерых впоследствии выявилось недержание в неизлечимой форме. А несчастный барыга, прогневивший мудрого, доброго и великого правителя, кое-как дополз до дома, лег на кровать, и больше с нее не встал. Когда за ним пришли, его прямо так, лежачим, и доставили в теремок радости.

Цент шел по городу, гневно сопя и сквернословя сквозь зубы. Прохожие шарахались в стороны, прятались в домах, иные съеживались у стен, притворяясь несъедобными. Повергнув в ужас всю Цитадель, Цент достиг своего терема, вошел внутрь и прямым ходом направился в свои покои.

— Ко мне никого не пускать! — приказал он стражникам. — Никого! Особенно баб! Хоть умрите, но приказ исполните. Иначе….

Стражники, побледнев от ужаса, закивали головами, заверяя князя, что выполнят его приказ даже ценой собственных жизней.

Только оказавшись в своих покоях, Цент немного остыл. Весь этот возмутительный произвол, свидетелем которого он только что стал, отошел на второй план, стоило княжескому взгляду прилипнуть к бутылке вожделенного напитка. Она заняла свое место на столике возле широкого самодержавного ложа, и один ее вид рождал в душе Цента атмосферу праздничного ликования.

Едва увидев этот коньяк на рекламной листовке, князь понял, что должен отведать его. Напиток с таким авторитетным названием просто обязан был оказаться в желудке у самого крутого из ныне живущих людей.