Да вот только кончались речи Матвеевны всегда как-то чудно и странно. Кричала о каких-то внутренних врагах, но имен не называла. Проклинала взяточников, а пальцем не показывала. А вывод из всего делался ею такой — только на князя одного вся надежда и осталась. Только он, родной, вместе с простым-то народом, этих вот всех, неназванных супостатов, когда-нибудь к ногтю прижмет, да наведет долгожданный порядок. Когда-нибудь, но только не сегодня.

В том же случае, если проситель оказывался совсем непробиваемым, и продолжал упорно рваться к монаршему телу, бабки падали ему под ноги, слезно крича, что их, старых и заслуженных, толкнули, избили и пытались изнасиловать. А там уж поспевали гвардейцы, и принимали дерзкого смутьяна.

В общем, Матвеевна с Семеновной недаром ели свою тушенку.

Но в этот раз князь пошел в народ инкогнито, без свиты и дрессированных бабок. Он даже некоторым образом конспирировался — надел пальто с высоким воротником, который поднял кверху, солнцезащитные очки и широкополую шляпу. В общем, принял образ шпиона буржуазной страны, каким его изображала на своих плакатах советская пропаганда.

В своей идеальной маскировке князь, переулками да закутками двинулся по Цитадели, держа глаза и уши настороже. И едва шагнул за ворота своего терема, как тут же был обласкан удачей — подслушал крамольный разговор каких-то неблагодарных тварей. Те имели непросительную наглость жаловаться на скудное и однообразное питание. Цент постарался запомнить этих двоих, и позже разобраться с ними. Возможно, меню теремка радости придется им по вкусу в большей степени, чем кушанья, предлагаемые в общей столовой.

Затем зафиксировал еще один разговор, более возмутительного характера. Тут уже имело место быть серьезнейшее государственное преступление, фактически попытка ниспровержения устоев. Прозвучала острая критика в адрес самого князя, да какая! Будто бы он, князь, мясо жрет центнерами, а простой люд тушенку видит лишь по праздникам, а ест еще реже. Самым обидным во всем этом было то, что слова экстремистов являлись чистой правдой. Это-то взбесило Цента больше прочего. Откуда они узнали? — думал он. Кто разболтал? Княжеское меню относилось к области государственной тайны, за его разглашение простолюдинам полгалась суровая кара. И все-таки как-то прознали. Прознали, и обсуждают, чем там князь питается. Ни стыда, ни совести, ни чувства элементарного такта у людей не осталось. Разве можно так нагло совать нос в чужую частную жизнь?

Дело это попахивало неуважением к государственным символам, главным из которых Цент считал себя. Этих экстремистов он тоже постарался запомнить.