Коварно притаившись за углом, Цент зорко наблюдал за тем, как из автомобилей выгружают ящики, мешки и коробки. Тут как тут объявились спекулянты, завели с поисковиками приватные беседы. То один, то другой, после непродолжительного разговора, получал то мешочек, то коробку, а один какой-то наглец целую тележку добра нагрузил, едва ее с места сдвинул.

— А может и стоит раскрутить маховик репрессий? — вслух подумал князь, наблюдая за творящимся непотребством. — Не сильно, в пол-оборота. Они ведь совсем охренели от безнаказанности, скоро до склада и половина добра доезжать не будет. А мне ведь еще чем-то народ кормить надо.

Всякий раз, когда мысли князя касались народа, его передергивало от отвращения. Крепко успел достать правителя простой народ. Центу он представлялся огромным ненасытным ртом, куда сколько ни засыпь пропитания, все мало. Была у князя розовая мечта в голубой горошек — отвадить народ от бюджетной кормушки. Чтобы все добро в закромах было в целости и принадлежало бы одному повелителю, а народ бы находил себе пропитание самостоятельно, где-нибудь там, на стороне. Ох, то была прекрасная, дивная мечта. И как всякая заветная мечта, она была из числа несбыточных. Наглый народ приходилось кормить, он цинично отказывался питаться дикорастущей травой и свежим воздухом. Так что подумал, князь, подумал, и решил парочку расхитителей государственной собственности все-таки наказать, дабы у остальных аппетиты умерились. Оставалось только выбрать тех, кого не сильно жалко. Да и простой народ любил публичные расправы над толстосумами, исходя из того утешительного принципа, что пусть нам самим и не лучше, зато этому гаду вон как плохо.

— Да, двух-трех надо проучить, — пробормотал князь. — Вот этого, с тележкой, следует запомнить. Совсем, подлец, совесть потерял. Сегодня с тележкой, а завтра он, чего доброго, прицеп подгонит.

Цент уже начал набрасывать общий план грядущих чисток, одним глазом продолжая наблюдать за незаконным оборотом тушенки и коньяка. Вот к автомобилям поисковиков подошел очередной барыга, катящий перед собой тележку из супермаркета. Состоялся краткий диалог, после чего в эту тележку стали помещаться предметы гастрономической роскоши. У Цента аж челюсть отпала от изумления, когда на его глазах в тележку перекочевали три коробки шоколадных конфет, да не каких-то там невкусных, а любимого княжеского сорта.

— Пресвятые заступники! — ужаснулся помазанник, озаренный страшным осознанием вершащегося злодейства. — Да они же, падлы, меня обворовывают!

Терпеть подобный произвол стало невыносимо. Князь понял, что ему пора вмешаться в ситуацию. Он уже приготовился выпрыгнуть из-за угла, как хищник из засады, но тут его очам открылась картина столь чудовищная, что ноги едва не подломились под княжеским телом. В тележку начали помещать пакеты сухариков со вкусом холода и хрена — любимых княжеских, коими он обожал закусывать пиво. Притом все в Цитадели хорошо знали, что сухарики со вкусом холодца и хрена принадлежат только верховному вождю. И за их поедание можно поплатиться всем. И все равно воруют. Все равно жрут втихаря. Жрут, и над князем посмеиваются.