Скоро по всему дому заходили багровые волны сражения. Разваливались столы, в щепки разлетались скамьи, трещали богатые занавеси, валились со стен охотничьи и боевые трофеи, а пол быстро затопляло кровавое озеро. Чернявых чужаков было меньше, чем викингов, но они напали врасплох, да и первые залпы стрел успели сравнять счет. Когда же дошло до рукопашной, оказалось, что малорослые воины нисколько не уступали светлобородым здоровякам. Тем паче что те были порядком-таки пьяны и не успели как следует вооружиться. Другое дело, норманны отбивались со всем отчаянным мужеством, свойственным этому племени. Однако первобытная ярость нападавших мало-помалу брала свое. А в хозяйском конце зала, где седоголовый священник пытался своим телом прикрыть умирающую девушку, бился Турлог Дуб. И его черное неистовство было превыше мужества и ярости, превыше всего.

А над кровавым безумием молча стоял Темный Человек. Между выпадами и взмахами он иногда попадался Турлогу на глаза, и тогда гэлу казалось, будто изваяние еще прибавило в росте. Какие пять футов?.. Среди битвы громоздился каменный исполин. Его голова подпирала закопченные стропила громадного пиршественного чертога, он нависал, словно черная туча, над букашками, резавшими друг другу глотки у него под ногами… Гремели стальные клинки, лилась кровь — и, насколько мог осмыслить Турлог, Темный Человек пребывал в своей природной стихии. Он словно бы сам источал ярость и насилие. Его ноздрям сладок был железистый запах свежепролитой крови. И светловолосые трупы, что один за другим валились к подножию, были сродни жертвам в его честь.

Просторный зал содрогался в вихре сражения. Все рушилось, люди поскальзывались в кровавых лужах и, падая, умирали. С никнущих плеч слетали головы, еще хранящие последнюю яростную усмешку. Зазубренные копья возвратным движением выдирали из разверстых грудей еще пульсирующие сердца. Разлетались мозги, повисая на бешено занесенных секирах. Кинжалы били снизу вверх, вспарывая животы и вываливая прямо на пол чьи-то кишки. Шум и звон стоял такой, что не выдерживал слух. Пощады не просили и не давали. Вот раненый северянин свалил вместе с собой одного из темноволосых и, уже умирая, продолжал его душить, не обращая внимания на кинжал, который тот раз за разом всаживал в его тело…

Кто-то из пришельцев подхватил малыша, который с плачем выскочил из внутренних комнат, и ударом о стену вышиб ему мозги. Другой сгреб за золотые волосы женщину, швырнул ее на колени — и перерезал ей горло, но женщина все-таки успела плюнуть ему в лицо. Тот, кто надеялся услышать здесь крики страха или мольбы о пощаде, ждал бы вотще. Мужчины, женщины и дети умирали один за другим, отчаянно отбиваясь. Здесь не слышно было жалобного последнего стона — лишь всхлипы ярости или рык неутолимой вражды…