Либби молчала, подыскивая нужные слова. Во взгляде Белен она не видела упрека, только… доброту. А может, и нежность.

– Еще я знаю, что с самого прибытия сюда ты что-то скрываешь. Знаю, что ты была напугана, если не сказать, в ужасе, и одинока. – Белен склонила голову набок и грустно улыбнулась: – Либби, ты не обязана ничего рассказывать.

Либби тяжело сглотнула.

– Я…

– Ты не обязана говорить, – повторила Белен, – потому что я и так все знаю. Он тебя запугивал, да? И ты, наверное, ждешь, что он за тобой явится? Накажет? Или, – понизив голос, добавила она, – он уже приходил?

Либби с дрожью закрыла глаза, сделала судорожный вдох.

– Откуда бы ты ни пришла, – сказала Белен, – можешь сохранить это втайне. Я никому не скажу. – Либби коротко взглянула на нее: Белен загадочно и одновременно с сочувствием улыбнулась краешком губ. – Я сохраню твою тайну, Либби Роудс.

Усталое, саднящее сердце Либби успело совершить два удара, а Белен все еще смотрела на нее с непонятным выражением лица.

Потом развернулась к телевизору, по которому шел какой-то комедийный сериал. Розовый бутон ее губ распустился спокойной, меланхоличной улыбкой. Белен снова опустила взгляд себе на руки, а Либби убавила звук, приглушив ревущий после шутки закадровый смех.

– Можно было не включать, – сказала она, чувствуя, как в горле отдается тревожное биение сердца.

Белен посмотрела, как Либби выключает телевизор, а потом – на нее саму и, поманив за собой, легла. Либби устроилась под одеялом так, что их колени оказались впритык.

– Так теплее, – сказала Белен.

– Да, – согласилась Либби. Больше она не дрожала, ей уже было не холодно, а уютно под теплым, колючим одеялом. Либби овладело чувство, что если не высовывать из-под него руки-ноги, то никакие монстры из прошлого и настоящего не придут.

– Тебе странно? – спросила вдруг Белен, глядя на Либби широко раскрытыми, блестящими глазами.

Только сейчас до Либби дошло, что она стоит у какого-то моста, который символизирует переломный момент: и преодолеть его – значит признаться во всем, что Либби всегда отрицала.

Она сглотнула, потом выдохнула.

Самой собой, ответ – да, ей странно. Так странно бывает, когда стоишь у обрыва, за которым тебя ждет падение в неизвестность. Когда пригубишь абсент или впервые кого-нибудь поцелуешь. Либби понимала, что слишком сильно проникается этим чужим временем, ведет не свою жизнь.

Однако в тот момент все это казалось ей пустым и неважным, чем-то на стыке невозможного и неизбежного, а потому очень сложным и непонятным.

– Ты ведь знаешь, что я не профессор, да? – спросила Либби. Во рту у нее вдруг пересохло.