— Она, очевидно, не пожелала выполнить вашу просьбу?

Ловелас пожал плечами и сказал:

— Ее отказ не удивил меня.

— В самом деле?

Ловелас снова пожал плечами.

— Она говорила мне и прежде, что сначала мы должны разгадать тайну книги. И как, сказать по правде, мог бы я осуждать ее за отказ? В конце концов, милорд, она не хотела, чтобы я стал таким же, как вы, и отказался от своей цели в угоду страстному увлечению новообретенными удовольствиями. Глядя на горевший Лондон, видя силу предсмертной агонии города, я остро ощущал, что могли бы означать такие удовольствия. Мне казалось, что мое прошлое — город, который будет уничтожен этими неистовыми удовольствиями так же, как Лондон. Но по мере того, как сияние пожара виделось нам все менее отчетливо, по мере того, как мы сами словно сливались с холодными черными водами моря, слабело и мое желание безотлагательного превращения. Я снова решил прислушаться к совету Миледи и довольствоваться ожиданием.

— Хотя по-прежнему не имели четкого представления о том, что эта книга могла бы показать вам?

Ловелас как-то странно улыбнулся.

— Той ночью перед пожаром, — ответил он, — в течение всего нескольких коротких мгновений эта книга кое-что показала мне.

Лорд Рочестер поднял на него удивленный взгляд.

— И что же она вам открыла?

Ловелас продолжал молча улыбаться.

— Достаточно, чтобы убедить меня в том, — ответил он наконец, — что ее магия реальна.

— Каким образом?

Улыбка медленно таяла на губах Ловеласа, но он, казалось, не слышал вопроса.

— Какой пыткой был для меня, — пробормотал он, — тот единственный, тот мимолетный проблеск.

Он судорожно вздохнул и прищурил глаза, словно стараясь разглядеть что-то очень далекое.

— Я говорил, что море охладило мое нетерпение, и все же, если можно так сказать, — его лицо скривилось в гримасе, — оно оставалось в моих кишках. Боль не отпускала, она грызла меня словно злобное голодное существо, даже мумие уже не давало облегчения. В рукописи, думал я, несомненно есть магические знаки, которые могут облегчить мои страдания. Но уже одно то, что книга лежала у нас в каюте, как и прежде непроницаемая, недоступная чтению, делало мою боль еще хуже. Я испытывал отвращение к этой книге. Я и любил ее, и боялся, словно она была и причиной моей боли, и в то же время лекарством от нее.

Он замолчал, едва заметно улыбнулся и сказал: