Оно маячило перед ним всего мгновение, виделось далеким отпечатком на фоне невозможной тьмы, а потом тоже исчезло, и все стало абсолютно черным. Ловелас закрыл глаза. Он попытался снова овладеть потоком света, но тьма продолжала давить, нигде не было видно ни единого проблеска. Свет не возвращался.

И тут ему показалось, что он услышал громкий смех.

Он прислушался.

В воображении зазвучал его собственный смех.

— Неужели вы не понимали, сэр, что все эти ваши приготовления к мести только укрепляли меня, помогали обрести целостность?

Ловелас открыл глаза. Тьма была такой же полной, как прежде, но прямо перед ним возвышалась еще более темная тень, по форме похожая на человеческую фигуру. Потом эта фигура повернулась, и Ловелас увидел ее лицо. Так же как услышанные им смех и голос, оно походило на его собственное лицо.

И это лицо одарило его насмешливой улыбкой.

— Вы действительно так и не уразумели, что злоба и ненависть как раз и есть то, чем я питаюсь? О, какое блюдо, какое роскошное блюдо вы приготовили для меня из того и другого.

Ловелас снова закрыл глаза. По-прежнему тьма, по-прежнему ни проблеска света.

Он ощутил прикосновение чего-то холодного, что-то остро отточенное пробежало по его горлу, а потом его сдавила тонкая влажная петля, и он почувствовал прикосновение языка. Ловелас попытался уклониться, но понял, что не в состоянии двигаться. Он мог пошевелить только веками и разомкнул их. Фигура склонилась над ним. Это была почти точная его копия, стоявшая на коленях и пившая кровь из раны. Двойник выпрямился, его губы были влажными, улыбка холодной.

— В самом деле прелестное блюдо.

Ловелас вгляделся в представшее перед ним собственное лицо. Оно было неприятным, даже мерзким. Он видел, что при одной этой мысли сила зла, исходившая от этого лица, стала еще больше. Теперь ему отказались служить даже веки, и он не смог закрыть глаза. Ему оставалось только глядеть на эту расплывавшуюся в улыбке маску. Он попытался унять свою ненависть, очистить разум от всяких мыслей, но понял, что теперь уже слишком поздно. Эта новая мысль вызвала на представшем перед ним лице еще более жестокую улыбку.

Но Ловелас продолжал искать способ, чтобы избавиться от своей ненависти.

— Слишком поздно, — шептали улыбавшиеся губы. — Слишком поздно, слишком поздно…

Ловелас знал, что это правда.

Он силился вытеснить из головы и эту мысль.

Улыбка делалась еще шире.

И вдруг откуда-то, из каких-то дальних глубин донеслись звуки шагов.

Улыбка не изменилась.