- Ты не можешь просто...

Ее заполнило что-то громадное и громящее. Оно унесло все возражения. Видения хлынули, множество разрозненных сцен, увиденных глазами детей. Она смотрела глазами детей на насилие, которое бушевало вокруг. Покинула свою душу, теперь видя эти глаза со стороны - у каждого убитого, убитого человеком или диким зверем - нет разницы, кто кого убивает, ведь невинные способны лишь погибать. Так уж повелось: выжить означает - убить свою невинность.

"Невинные" , повторила она, "способны лишь погибать".

Теперь она поняла, что такого странного было в этом голосе. Крепкие объятия обманывали. Его высота, его сила были лишь иллюзией.

Голос, поняла она, принадлежал ребенку.

Пока сила переливалась от него в нее, изливалась из нее на мир, мир начал меняться. Она смотрела, сама не понимая, как время обращается вспять. Назад и еще назад, пока она снова не увидела стену воды.

Но на этот раз, едва вода ринулась, она взяла доверие детей - такое быстротечное, что было трудно разглядеть - и подняла пред валом воды. Оно предстало чистейшим льдом, блестящим, словно поглотил весь свет солнца. Столь чистым, что ослепил ее.

Бегущий поток ударил в новую стену, и тотчас же дикое буйство утихло, словно лишившись сил. Новая ледяная стена почти сразу начала крошиться, образуя щели, вода сочилась наружу, но далеко не с прежней энергией.

Она смотрела из этого вневременного места, став свидетельницей замедления потопа, постепенно заполнявшего лес. Ее островок остался сухим. Она поняла, что не дышит. Заперта между вдохом и выдохом.

- Теперь я могу умереть?

Ребенок ответил: - Нет. Я тебя не отпущу. Устал терять людей.

- Людей?

- Или богов.

- Тебе не остановить их всех, дитя. Ах, знаю твое имя, но не смею возгласить, не смею разбудить кровь того, кому ты родня. Что знаю я о точке зрения твоего отца?

- Больше, чем я, - сказал он с какой-то печалью. - Но однажды я пойму.