– Обидные слова твои, боярин! – Никифор вздёрнул голову и выгнул грудь колесом. – Это когда я от чести купецкой и слова купецкого отступал? Или от родни отрекался? Напраслину возводишь!

– Давай, Никеша, вещай дальше, – поспешил прекратить намечающуюся ссору воевода. – А ты, Федька, не цепляй его. Пусть рассказывает.

Никифор обиженно шмыгнул носом.

«Что-то ты переиграл, почтенный купец. Чего ты боишься? Того, что взятку князю заносил? Так тебе то не в укор – все вы так поступаете. Или у тебя с князем ещё какие дела? За которые ни тебя, ни князя по головке не погладят? А воеводе и остальным что до того? Они ведь тебя не о твоих торговых делах с язычниками допрашивают – срать им на них, они угрозу от тебя чувствуют. Для себя самих. И ты это понял. Так что ты скрываешь, почтенный купец?»

– Ну, нагнали мы Михайлу, когда уж не чаяли, – купец продолжал, храня вид оскорблённой невинности. – Сначала и не поняли, что это они – больно уж ладья чудная. Думали, ляхи али ещё кто.

– А у тебя народу в ладьях до пупа, и все оружные да к бою ладейному привычные – грех не попользоваться, – опять съязвил боярин Фёдор.

– Федька! – Корней пристукнул ладонью по столу.

«Как интересно! Главный в этой паре патрикиев, безусловно, Корней, а не Фёдор. Хотя погубить своего друга эпарха Фёдору раз плюнуть. Но терпит. Значит, связывает с другом юности свои надежды, и надежды эти явно немалые. Он сюда с больших высот упал, если верить Иллариону и Феофану».

– Молчу, молчу, – погостный боярин примирительно выставил ладони.

– Ух и озлился я, когда понял, что Минька это! – как ни в чём не бывало продолжил Никифор. – Хотел велеть перепороть всех сопляков, а Миньку втрое! Чего упорол – князя при смерти чёрт знает куда поволок, княгиню – она ему башку откусить готова была, по реке, реки не зная, попёрся, кормился, у медведей христарадничая! А ну как занемог кто или, упаси господь, помер? Всех бы тогда!