Но вот служба окончилась, свечи погасли, прихожане и отец Моисей вышли вон, а отец Меркурий остался один в освещаемой лишь огоньком неугасимой лампады церкви. Точнее, священник думал, что остался один. Вдруг, в тишине раздались несколько твёрдых шагов и голос Лавра:
– Я тебе не всё сказал, отец Меркурий!
Отставному хилиарху стоило немалого труда не вздрогнуть и не отскочить, разрывая дистанцию.
– Я слушаю тебя, боярин Лавр, – священник медленно обернулся на голос.
В скудном свете фигура Лавра еле просматривалась, а лицо и вовсе сливалось с темнотой, но отец Меркурий всё же понял, что собеседник усмехнулся.
– Боярин! Эдак меня и холопы не зовут. Лавр-кузнец, а то и Лавруха! Да я не в обиде – не моё оно. Мастер я! Душу в железе могу видеть! Я могу, а никто не может: ни отец, ни Татьяна, ни Фрол покойник! Только сын Кузьма, да Михайла племяш. А ты можешь?
– Не могу. Но понимаю, каково это – видеть живое в неживом. Я вижу душу в книгах. И душу автора, и душу самой книги. Она ведь, когда написана, начинает жить своей жизнью.
– Вот как? Не знал! Ну так ты учёный, мудрости книжной взыскан, может, так оно и есть… – Лавр помолчал. – Но ведь ты и воевода! Хоть и греческий, но воевода ведь. Ответь мне: оно так от Бога заповедано, что или ты ратник, то ратник, боярин, князь, а если ты кузнец, то обозник, смерд?
– Я тебя не понимаю. Почему «или»? Бывают и два дара в душе!
– И на том спасибо, – Лавр опять усмехнулся. – Отец и такого утешения не дал. Всегда был Фролушка: витязь, сынок, красавец, и Лавруха – кузнец, кость чёрная. Говорят, грех так про отца и брата покойного… Если грех, то винюсь, хоть и с отрочества не пойму в чём. В том, что мастер во мне сильнее ратника? Так я и ратник не последний. Тогда, на Палицком поле, когда отца и Фрола срубили, сотня за мной пошла, пока Данила с Лукой вошкались. Отца отбили, а потом Данила опямятовал. Десяток меня в десятники крикнуть хотел, да я отказался – невместно на братнее место.