Лавр снова замолчал.

«Как же ты сына не рассмотрел, эпарх Кирилл? Ведь он не врёт и себя не выгораживает. Лисовинова кровь! Отчего же ты так слеп, воевода?»

– Я слушаю тебя, сын мой, – священник постарался произнести это намного мягче.

– Не судишь, не упрекаешь, каяться не велишь… Диво! – смешок в голосе воеводского сына прозвучал уже вполне отчётливо. – Неправильный ты поп, отец иеромонах.

– Какой уж есть, – теперь усмехнулся отставной хилиарх. – Да и не мне тебя судить. Ты с Ним говоришь, а я лишь свидетель.

– Ну так пусть слушает! – в голосе Лавра не было ни злобы, ни страха – только решимость. – Фрол не выжил. Отца я домой безногого и в горячке привёз. Думал, не довезу. Настёна выходила, да всё равно не ратник и не работник он был: по стенке ходит, голова трясётся. А тут ещё Минька племяш слёг: лежит бревно бревном, не говорит, не узнаёт никого. Анна чуть ума не лишилась. Сначала муж, а потом сын. И свёкр калека…

Лавр снова замолчал, сглотнул и опять заговорил:

– Выжил племяш. Уж не ведаю как, но выжил. И как-то не просто так выжил. Я Анну спрашивал – молчит и каменеет вся. А мы с Анной на себя хозяйство взяли: я по мужеской части, она по женской. Тут-то нас друг к другу и потянуло…

Лавр прокашлялся.

– Вот теперь, считай, каюсь. При живой жене с вдовой брата жил. И не знаю, чего тут больше было: мож, любил я её, мож, хоть так с братом-покойником вровень встать хотел, а может, почуял, что жена мне опостылела. А ведь больше жизни её любил! Замуж увозом взял. С её согласия, ты не подумай! Славомировна она, а Славомировичи нам враги кровные. Были. Весной батюшка, Андрюха Немой, Минька, Кузька, Дёмка да Минькины ближники со Славомировичами на дороге переведались. Яромир – Славомиров сын – тогда Кузьку и Дёмку стрелами побил, Дёмку чуть не насмерть, но отстояли… А его самого Минька из самострела…

«Вот это да! Чтобы это описать, нужен стилос Эсхила!»

– Любил я Татьяну… Может, и по сей час люблю! В глаза-незабудки её гляну и тону… Лада! Вот только рот откроет – не Лада, а курица безмозглая, и не глаза-незабудки, а буркалы куриные! Пустые! Вот и сошёлся с Анной. Вроде и грех великий, а если с другой стороны посмотреть, то и не знаю… Ну и покарал меня господь милосердный: и Татьяна мёртвого ребёнка родила, и Анна из саней выпала и ребёнка выкинула. За что их господь милосердный до рождения убил, а, поп? Почему не меня?