– …Привет, красотка, как дела? Выпить хочешь?

Почему бы и нет? Тем более я хочу не просто выпить, я хочу напиться до полной потери сознания. И принимаю бутылку. Смотрю на парня, который ее протянул…

– Мне стоило заглянуть к тебе, поинтересоваться, как ты вообще, но я настолько утонул в своем горе… – Ник покачал головой.

А я ничего не сказала. Что трепаться о прошлом? Его не изменить. И да, какое-то время я была если не счастлива, то близка к тому.

– Потом я услышал, как кто-то обмолвился, что с твоим парнем не все ладно. Но я вновь пропустил мимо ушей, я пытался сделать так, чтобы Зои можно было снять с аппарата.

Отказывающие легкие против сломанной руки.

И жена, которая почти умерла, но все же не совсем, куда важнее подруги детства.

– Потом… шериф меня поймал. Сказал, что этот ублюдок тебя бьет. И не буду ли я против, если он немного… его поучит. Я, признаться, не поверил.

– Шериф что?

– Маккорнаки верны моей семье. Их связывает клятва, и да, теперь я верю и в клятвы, и в проклятия. И я разрешил. Я думал заглянуть к тебе, но Зои стало хуже. А ее отец умер. Мне пришлось заняться похоронами, да и Маккорнаку я доверял. Зря. С этим уродом следовало не разговаривать, а сразу ему шею свернуть.

– Так… свернули.

– Но ты пострадала.

Зато теперь понимаю почему.

Билли прищемили хвост, и он, полагавший себя главным, пришел в ярость. А ярость выместил на мне. Не сразу, само собой. Когда я вернулась домой – неделя в горах не так и много, но достаточно, чтобы раны затянулись, – Билли встретил меня цветами. Теми самыми, бесполезными.

Он убрал в доме. И приготовил обед. Пусть всего-навсего тушенку с фасолью, зверски перемешав содержимое обеих банок, но это была забота. И выглядел Билли расстроенным. Он сказал, что сорвался, что я должна понять – у него непростой период. Он не может найти работу, а жить за счет женщины не привык.

И вообще, возможно, нам стоит уехать.

Чего я цепляюсь за этот городишко? Продать дом, и в дорогу, мы полетим через пустыню навстречу чудесному будущему. Я же слушала и не знала, что мне делать.

Ничего.

Я уже не верила ему. Я следила за ним, выискивая признаки грядущей боли. А Билли держался. Сколько мог. Только в итоге все равно сорвался.

Пощечина. Затрещина. Пьяные извинения. Пара недель тишины. Пинок в ребра. И злая отповедь – я сама виновата. Руки на шее… воздух. Примирение. И снова пара недель почти нормальной жизни. Качели, к которым я привыкла, в которых не видела ничего дурного.