Он все-таки пришел в себя, этот чертов засранец, который заставил меня волноваться. И уже за одно это я готова была простить ему почти все. Даже с учетом того, что прощать было нечего.

– Вы помните имя? – женщина с белыми волосами оттеснила меня.

– Ваше? – хрипло поинтересовался Томас.

Шутит. И смотрит на нее… вот затрещину бы отвесила, чтобы знал, как смотреть на других женщин, когда я волнуюсь. А я и вправду волнуюсь. Сердце вон ухает, и в ушах шумит. И главное, на глаза слезы навернулись, того и гляди разрыдаюсь в лучших традициях сопливого романа.

– Ваше, – женщина прижала пальцы к голове Томаса, заставив повернуться ее налево. И направо. Запрокинуть.

Еще бы в нос заглянула.

Ее звали Милдред.

Красивое имя. Вычурное. Ей идет. Впрочем, она была из той редкой породы, которой шло все. Или почти все. Она отпустила Томаса.

– Томас. Хендриксон, – сказал он, переводя взгляд на меня. И я остро осознала, насколько проигрываю этой женщине.

Нас сравнивать – все равно что дракона и огневку. И драконом буду не я.

– Чудесно. И где вы находитесь?

– Дом Эшби. Если не перенесли… нет, похоже, не перенесли. Потолков с лепниной в городе больше нет. И люстры за десять тысяч долларов.

– Двадцать пять, – поправила я. – Я чек видела. Ее Зои заказала… как по мне, мрак полнейший.

Впрочем, здесь я слегка покривила душой, потому как люстра вполне вписывалась в обстановку. Она была огромной и сверкающей, слегка позолоченной, но при этом довольно стильной.

– Мрак, – сказал Томас и попытался сесть.

Мешать ему не стали.

А как же покой? Больным покой положен. И куриный бульон с зеленью, к которому в лучшем случае сухарики подадут. А если не бульон, то овсяная каша.

Овсянку, к слову, я любила.

– Не спешите, – Милдред убрала от него руки, но сама никуда не исчезла. – Как ваше самочувствие?