Когда в девять вечера сон все-таки начал валить меня с ног, я стянул с себя куртку и забрался в спальный мешок. Терри и Лора, как казалось, уже спали, а Роб сидел в скрюченной позе с подтянутыми к торсу коленями. Не производя никаких движений, он провел в этой позе последние два часа.

— Роб, ты справишься? — укладываясь поудобнее, тихо спросил я. — Если начнешь засыпать, разбуди. Я сменю.

Он не проронил ни слова и даже не пошевелился. Не дождавшись ответа, я лег, но тотчас услышал его шипящий от злобы шепот:

— Хватит разговаривать со мной, как со слабоумным. Я лишился жены, а не рассудка.

— Роб, ты чего? — опешил я.

— Ничего! Ты думаешь, я ни на что не годен, раз позволил ей умереть, так? Думаешь, раз не смог ее защитить, значит теперь мне нельзя доверять?

Его шепот эхом разносился по зданию, придавая зловещую окраску каждой произносимой фразе. От удивления я сел и разглядел, что Терри и Лора тоже приподнялись со своих мест и теперь с опаской вслушиваются в наш разговор. Сдержанным, как можно более убедительным и мягким тоном я проговорил:

— Перестань, Роб. Ты знаешь, что я не думаю ни о чем подобном. Я беспокоюсь за тебя, это правда и прекрасно понимаю, что ты чувствуешь…

— Ни хера ты не понимаешь! — повысил он голос.

— Роб, я тоже потерял жену. Я знаю, что это такое…

Ответом мне стал его издевательский хохот, усиленный все тем же пресловутым эхом. Уносясь к высокому потолку, оно билось о стены, кружилось над нашими головами, мучительно резало слух. Роб уже замолчал, а оно все продолжало разноситься под церковными сводами.

— Ты понятия не имеешь, что значит потерять жену, — произнес он под его отзвуки. — Я любил Айлин, а тебе хватило каких-то двух жалких лет, чтобы забыть про Анну и побежать за первой же сучкой…

— Хватит! — резко, будто наотмашь ударив, вскричал я. — Замолчи, мать твою!

— Уже замолчал.

Он с презрением усмехнулся и действительно смолк. Не двигаясь с места, я несколько минут просидел в оцепенении, а потом откинулся на спину и устремил глаза в неразличимый в темноте потолок.

Внутри все клокотало от обиды и гнева. Раскаленными прутьями они впивались мне в ребра, сдавливали горло удушьем, пронзали мозг лютой злобой. Хотелось подняться и долго, со всех ног куда-то бежать. В эту ночь я почти не спал.

К утру в церкви стало совсем холодно, отчего все мы проснулись еще до рассвета. Из-за бессонной ночи я чувствовал себя таким разбитым, словно меня вышвырнули с пятидесятого этажа, а потом отодрали от асфальта и заставили вновь куда-то идти. Злость на Роба прошла. Да и не имела она смысла — глупо злиться на человека, испытывающего скорбь от потери жены.