Записки чаще раздражали. Этот мичман со своей прямо-таки собачьей преданностью царизму и щенячьими восторгами по поводу царевен!.. Он, видите ли, влюблен в четырех сразу. Что это? Правы классики марксизма: монархия – темный, душный подвал, вместилище морального уродства. Разврат порождает разврат. Недаром у Романовых так прижился Распутин, тот, настоящий, а потом и этот – самозваный. Попытки Анненкова выставить царя и царицу добрыми и честными людьми, невинно пострадавшими, просто смешны. Пусть Романовы ходят, как люди, говорят, как люди, смеются и плачут, это еще не делает их просто людьми, невинными жертвами. История их осудила и приговорила, и точка, и нечего здесь лирику разводить. Не говоря уже о том, что ничего этого вообще не могло быть, потому что, по правде, с Романовыми произошло совсем другое, всем известно что.
И все же время от времени стены подвала исчезали, и она пробиралась через тайгу, поднималась в горы или плыла по реке. И хоть ненадолго забывала себя и плакала не о себе, пока буквально не обнаружила себя в этой тетради.
Перевалив за середину, Нина наткнулась на упоминание о какой-то «лесной» коммуне, в которую попали Романовы. Она даже погасила свечу, чтобы в темноте отдышаться и успокоиться, ведь она знала, что в Гражданскую отец руководил такой коммуной в Забайкалье. Возможно, на следующей странице ее ждет разгадка этого случившегося с ней погреба. Отдышавшись, зажгла свечу. Строчки побежали вприпрыжку. И вскоре она прочла, потом прочла еще раз и еще раз вслух: «
Сердце опять подпрыгнуло до горла. Он оставил эту тетрадь, чтобы она прочла об отце, а может, и о себе самой. И она бежала, задыхаясь, по строчкам, пока не добежала: