И все же им там было легче, чем ей. У них, по крайней мере, было Небо.

Оно повсюду лезло в глаза, если не смотреть все время под ноги. Только когда я входил в штольню, Небо отставало. Я долбил проход через завал. Не было ни лома, ни кирки, загубить топор на этом безумстве было бы преступлением. В моем распоряжении имелась только лопата и печная кочерга.

Лавина оказалась не просто снегом и льдом, а селевым завалом. Камни, корни деревьев и целые стволы вмерзли в лед. Я долбил, пока у нас было мясо, то есть силы. За месяц продвинулся шагов на двадцать. Сколько еще впереди – сто шагов или верста – определить никакого способа не было. Иногда помогали Татьяна или Мария. Больше никто.

Когда пришло тепло, лед поплыл, и находиться в штольне стало опасно. Камни сдвинулись и обрушили мой ход. Всю весну завал продолжал оседать и уплотняться по мере таяния снега, но эти подвижки не открывали нам путь на волю, а только спрессовывали стену.

Они вели долгие беседы – Царевны – поначалу. Сидя у себя в конуре, через тонкую стенку я отчетливо слышал каждое слово. Говорили о прошлой жизни, о знакомых и родственниках, потерянных навсегда. Много плакали и успокаивали друг друга. Часто вспоминали Ливадию – любимый свой крымский дом, прогулки над морем пешком и на велосипедах … О яхте нашей тоже говорили. И никогда о матери и брате. Государь в воспоминаниях не участвовал. Отвечал только односложно «да», «нет», когда к нему обращались.