Был соблазн сразу заглянуть в конец, но что-то ее удерживало, и она покорно следовала за сюжетом и остановилась, только когда сошла лавина.
Из записок мичмана Анненкова 21 февраля 1919 года
21 февраля 1919 года
Мы оказались в ловушке, размеры которой я хорошо себе представлял, потому что осмотрел это место еще два дня назад вместе с мушкетерами. Мы – это Государь, Царевны и я. Каракоев остался под лавиной, и Бреннера с нами не было. Ни Государь, ни Царевны не заметили, в какой момент он отстал и почему не проскочил «ворота» вместе с ними. Жив ли?
Оставив Княжон в хижине, мы объехали плато, и я за полчаса показал Государю его новые владения, да простится мне эта не слишком уместная ирония. Собственно, это был обширный каменный уступ между тремя отвесными скалами и пропастью. В длинную сторону наш мир простирался примерно на версту, а в короткую – на полверсты. В центре плато стояла хижина, в восточной части под высокой скалой прилепился хилый лесок, а в южной у края пропасти лежала заснеженная равнина. Обследовав плато по периметру, мы убедились, что обрывы непреодолимы, а единственный выход закрыт стеной – необозримым завалом из снега и льда вперемешку с валунами.
Вернувшись в хижину, Государь описал Княжнам наше положение: нас шестеро, и мы отрезаны от мира. Наши товарищи погибли – Каракоев точно. А Бреннер если и жив, не сможет пробиться к нам. Жилище вполне пригодно для зимовки. Провизии, заготовленной тройкой, хватит недели на две, а при жесткой экономии, может, и на месяц. Вырваться отсюда мы сможем лишь весной, когда растает завал и откроются «ворота». Это возможно в лучшем случае месяца через два, в худшем – через пять. Так заключил Государь, а я подумал про себя: в самом худшем – никогда.
А еще нужно было убить лошадей, пока они не пали от голода. Добыть им корма на нашей заснеженной площадке мы не могли. И шесть крупных животных представляли собой хороший запас мяса.
Я предъявил Государю весь свой арсенал: маузер с четырьмя патронами и карабин с двенадцатью. Каждый патрон на вес золота, и тратить их на лошадей было бы безрассудно. Только шашка и топор, благо топор имелся в хозяйстве. Совершить это преступление предстояло мне. Кому же еще?
Убийство лошади – совсем не то, что убийство человека. Тут ты не можешь найти себе никаких оправданий, совсем никаких: лошадь не в чем обвинить, не за что ненавидеть.
Как-то наш батальон наступал по следам лейб-гвардии гусарского полка. После конной атаки на пулеметы все поле перед нами было усеяно лошадиными телами. Раненых людей санитары собрали, а до раненых лошадей никому не было дела. Поле шевелилось – лошади бились и хрипели в агонии, приподнимали головы. Я потратил все патроны, достреливая их, и получил за это взыскание от ротного.