Увидев, что Анна всё же переминается с ноги на ногу, и топает, явно в попытках вернуть в пальцы ступней кровообращение, Андрей поспешил сказать:

— А, да. Берегите ноги. Топайте, стучите друг о друга! Шевелите пальцами! Отмораживать их, или спотыкаться — категорически запрещаю! Хирурга, чтоб оттяпать отмороженные, у нас нет!

Ну, — он первым подал пример, ухватившись за ручку на передней стороне, — Поехали! Горючее притащим позже — а пока нужно установить, и подключить трубы! Трубы перетащим вторым заходом. Керосин — в последнюю очередь. Ёмкость же для переноски хотя бы нескольких литров горючего, найдём, думаю, на кухне!

Рука, когда освободили её от парки и свитера, выглядела отвратительно.

Кэтрин Джонс, врач Андропризона, ещё сильней нахмурила тонко выщипанные брови. Но от комментариев воздержалась: поскольку рядовая Труди Либкнехт, в соответствии с приказом старшего сержанта, сходу сообщила суть проблемы. Но Жизель, к этому времени почти потерявшая способность говорить разумно и внятно, и сама понимала, что посиневшая кисть и до сих пор кровоточащие рваные раны ничего хорошего ей не сулят.

— К сожалению, госпожа Глава Совета, у нас, тут, в Андропризоне, не предусмотрено автохирургов. Но я постараюсь вспомнить, чему меня учили в Высшем. Для начала сделаем обезболивающий укол. И введём антибиотики. Возможно, сейчас, когда вы вернулись в тепло, кровообращение восстановится. И всё с вашей рукой будет нормально. — но тон, которым были сказаны эти слова, заставлял как раз — сильно усомниться. В том, что кровообращение вернётся. И всё будет в порядке.

Вот же б…ство!..

Жизель молча кивнула, поддерживая повреждённую руку другой рукой: боль за те несколько минут, пока они дошли до медотсека, только усиливалась, и сейчас её жутко мутило, и кружилась голова. Из последних сил она старалась не морщиться и не орать.

А очень хотелось!

Гос-споди! Она уже забыла, как это — когда по-настоящему больно… Ну правильно: начальственная должность предусматривает только перебирание бумаг, тюканье в клавиши компа, да использование командного голоса. «Повредить» можно только голос — если охрипнуть… И в последний раз она испытывала боль, только когда сломала руку. В третьем классе начального. Сорок лет назад…

Доктор Джонс между тем времени не теряла. Перетянув руку у плеча резиновым жгутом, всадила ей в предплечье полный шприц прозрачной жидкости — у Жизель даже не было сил спросить, что это. Впрочем, вкатывая через буквально минуту второй шприц почти в ту же точку, Кэтрин просветила её сама:

— Это был неоновокаин. Обезболит за пару минут. А сейчас — лапрозол. Любую инфекцию нейтрализует за пару часов. Вам уже должно быть полегче.

И правда — боль, что заставляла слёзы наворачиваться на глаза, и стискивать зубы, чтоб не вопить благим матом, быстро отступала! И вот уже Жизель может сидеть на стуле выпрямившись, а не согнувшись в три погибели! Она повернулась к рядовой:

— Благодарю, рядовая Либкнехт. Свободны до распоряжения.

— Ну, нет, рядовая! — Кэтрин жестом ладони остановила двинувшуюся было к двери Труди, — Присядьте лучше пока вон там, в углу. На табурете. Сейчас уважаемую госпожу Бодхен развезёт от наркоза, пусть и местного, и в её каюту нам с вами придётся её везти на каталке. Так что не уходите и ждите. А вы, госпожа Глава Совета, ложитесь-ка на операционный стол. С ручкой-то вашей предстоит повозиться. Промыть, прочистить, зашить, вправить. Работёнка как минимум на час. Так что сделаю ещё местный. И ремнями привяжу. Чтоб не дёргались. И не мешали мне. И сестре Дженифер. — и, кинув взор в сторону двери в ординаторскую, с облегчением, — Ну, наконец-то!

Сестра Дженифер как раз вплыла в операционную, поправляя перчатки на толстеньких ручках, и мерно колыхая всеми своими ста двадцатью килограммами. И щурилась она глазами над маской на Главу Совета, уже лежавшую на столе, под ярчайшим светом шести мощных софитов, весьма, как показалось Жизель… Плотоядно!

Впрочем, может, она на всех пациентов так смотрит?..

Новую местную анестезию Жизель всадили уже в плечо. Впрочем, обкололи и укушенное место. После чего жгут сняли.

Голова укушенной закружилась, и появилось чувство, что она — воздушный шарик. Который только ремни, крепящие её тело к столу, и удерживают от того, чтоб взлететь!

Зато наконец пропала тошнота. Правда, перед глазами поплыли радужные круги. И в ушах зазвенело — так что слова, которыми перебрасывались доктор и сестра, казались бессмысленным гулом. А ещё бесило ощущение того, что комната кружится вокруг неё… И хоть сознания она и не потеряла, всё дальнейшее напоминало кошмарный сон.

Хорошо хоть боли действительно больше не было…

Зато понятно стало, почему доктор ждала сестру. Та действовала, надо признать, иглой и кетгутом очень споро и профессионально…

Печку установили в спальне. Правда — поближе к распахнутой двери в ванную.

С трубой проблем не возникло: соединили легко и плотно все найденные на складе отрезки трубы и колена: узкие концы плотно входили в раструбы-утолщения на противоположных сторонах. И даже остались лишние секции. Похоже, такого рода «индивидуальное» отопление предусматривалось на Базе для высшего офицерского состава — как раз на случай аварии общего котла. Так что систему отвода угарного газа проложили, подвешивая состыкованную трубу с помощью кусков проволоки к имевшимся в потолке скобам. И подсоединили к отверстию вентиляции в стене — легко. (Немецкая педантичность — даже в мелочах!) Открыть оба клапана вентиляционного отверстия Андрей не забыл.

Посланная на кухню, и в тот склад, где она обнаружила ёмкости с горючим, Анна, вернулась с десятилитровой алюминиевой кастрюлей, доверху наполненной керосином.

Магда не удержалась от шпильки:

— Похоже, готовить в этой ёмкости нам не предстоит. Запах керосина не выведешь ничем. И никогда!

Анна растянула рот в лисьей улыбке:

— Не думаю, что нам предстоит много готовить в ближайшем — да и отдалённом! — будущем! Поскольку консервы готовить смысла нет — они уже готовы! Но кастрюль там осталось ещё штук… Тридцать! Уж как-нибудь, думаю, обойдёмся. — кастрюлю Анна поставила прямо у печки.

Андрей буркнул:

— Хватит пикироваться. Мы ещё не обустроились. И от нападений из Андропризона не отбились. И нам вполне хватает проблем и без обсуждения нашего кулинарного будущего! А сейчас — ну-ка давайте сюда эту самую кастрюлю.

Осторожно и аккуратно, чтоб не пролить действительно вонючую и слегка загустевшую от холода жидкость, он залил её в горловину бака, расположенного сбоку «бочки», и чуть выше её — явно для поступления горючего в систему трубок и форсунок печи самотёком. (Как не вспомнить Великую Отечественную! Танки Красной Армии, заправляемые этой самой солярой, зимой, на морозе, заводились легко, а вот капризные бензиновые движки нацистских Пантер и Тигров делать это в холод — отказывались!) Затем он попробовал осторожно покрутить управляющий краник — есть! Капельки жидкости прошли по системе подводящих трубок, и выступили из отверстий жиклёров!

Заметно это стало по тому, что верхняя поверхность фитилей, устроенных как в старинной керосинке, только куда больших размеров, потемнела: промокла, стало быть! Андрей, ручными регулировочными вентилями опустив эти фитили пониже, сказал:

— Ну, дайте спички кто-нибудь! — в протянутую руку Магда тут же вложила коробок! — И молитесь!

— И о чём молиться?

— А о том, Жаклин, чтоб чёртов керосин от времени не разложился на составляющие! Впрочем, надеюсь, холод не позволил ему это сделать…

Чиркнув спичкой, Андрей поджёг от неё скомканную бумагу — какой-то официальный циркуляр с грифом и гербом наверху — и поднёс к дальнему фитилю.

Тот закоптил вначале, но вскоре разгорелся отличным ярким пламенем!

Андрей поспешил поджечь остальные две форсунки, каждая — с две ладони длиной. Бумагу, ещё тлеющую, бросил в поддувало печи. Та вспыхнула, и быстро угасла.

Андрей довольно осклабился, чуть подвернув вентили:

— Порядок! Теперь у нас есть, на чём жарить и варить! — он постучал ладонью в перчатке по толстой плоской площадке наверху печки, располагавшейся над горелками, — И одежду сможем сушить, если рядом с печью натянем несколько верёвок! В условиях лютого холода, как учит Амундсен, главное — сухое и тёплое бельё! Натуральное шерстяное. Ну, и эскимосская одежда. Они, то есть — иннуиты! — живут в ней всю жизнь!

— Ага. Живут. И даже, насколько я помню курс истории, сексом занимаются через отверстия в этой самой одежде! И не моются никогда! Вместо этого обтираясь снегом, и натираясь тюленьим салом.

— Мы обтираться не будем. У нас и тюленьего сала-то нет. Зато мыться пока — точно не предстоит. Пока воздух хотя бы в ванной не нагреется до плюс пятнадцати!

Полюбовавшись минут пять на то, как горят фитили форсунок, и убедившись, что и пламя и жар ровный, Андрей прибавил «газку»: подкрутил краник подающей трубки, и пламя выросло до доброго десятка сантиметров. А поскольку ударяло оно в самую толстую, верхнюю, часть печки, бояться, что та прогорит, не приходилось. Андрей сказал:

— Уходя, двери прикрываем. Нам нужно, чтоб помещение — тьфу ты — комната! — нагревались! А сейчас — двинули-ка мы вниз. Разгружаем все нарты. И в первую очередь те, где продукты и вещи.