— Начнёшь трепыхаться — опять прикуём. Понял, Лохмач?

По голосу это был Гладкий. Не оборачиваясь, Гаор прохрипел:

— Лезть не будете — никого не трону.

Сзади хохотнули.

— Да не будь приказа, на хрена нам твоя задница. Иди ложись, поедим и обработку начнём.

Гаор резко развернулся, выбросив в ударе скованные руки, но удар пришёлся в пустоту, а ещё кто-то схватил его сзади за шею и, пропустив пальцы под ошейник, пережал ему дыхание.

Пришёл в себя Гаор уже лежа на боку между двумя плотно зажавшими его телами. Но не на полу, а на нарах. Задний был в нём и одной рукой придерживал за ошейник, а другой гладил его по боку и бедру. Передний, лежа с ним лицом к лицу, одной рукой прижимал к нарам его стянутые по-прежнему наручниками запястья, а другой гладил и щекотал ему мошонку и член.

— Ну вот, — улыбнулся он Гаору, когда тот открыл глаза, — сам видишь, расслабился, не дёргаешься, и боли нет.

— Отпустите, парни, — безнадёжно прохрипел Гаор, — что ж вы со мной делаете?

— К работе готовим, — ответил сзади Десятый.

— Плохо сработаешь, всю камеру подставишь, — сказал лежавший спереди Гладкий.

Гаор прикусил губу, удерживая крик, уже не боли, а отчаяния. Его сделают палачом, и он никак не сможет этому помешать, потому что его сопротивление отправит на смерть всю эту двадцатку. Сволочи, что же они с нами делают? Самое… святое, последнее отнимают.

— Тебе и так лишний день дали, — безжалостно продолжил Гладкий. — Велено было, чтоб ты с третьего дня работал, а сегодня четвёртый. Сейчас мы доведём тебя и поесть дадим, передохнёшь немного.

— А поить когда? — спросил над ними Седьмой.

— В предварилке, — ответил издалека Старший, — а то он перегорит с непривычки.

Гаор зажмурился, чувствуя, что умелые руки парней доводят его до неизбежного, противного здесь и сейчас до судорог, до рвоты. И попросил:

— Придуши.

— Лёгкой жизни хочешь, — засмеялся сзади Десятый.

— Тебе прочувствовать надо, — сказал Гладкий, — а то так и не научишься.

Гаор из последних сил напрягся, пытаясь помешать неизбежному, но его тело в который раз за эти дни предало его, забившись в неуправляемых судорогах. И снова даже не беспамятство, а оцепенение полной беззащитности.