Приказ Старшего был немедленно выполнен.

…Так, в насилиях и редких передышках прошёл весь день. Младший вернулся перед самым отбоем, когда все уже укладывались спать. Заплаканный и словно похудевший за этот день. У Старшего, к удивлению Гаора, нашёлся паёк для Младшего, хотя все уже давно поели. Так что, Устав здесь… «с понятием», как говаривал один из училищных сержантов? Некстати всплывшее воспоминание об училище заставило его нахмуриться и тряхнуть головой.

— Больно, что ли? — удивился лежавший на нём Пятнадцатый. — Я ж не резко.

Гаор не ответил ему. «Это что ж получается?» — вдруг удивился он. Это он под кем-то лежит, его трахают, как хотят, а он уже о своём думает, будто это и не с ним. И ведь, похоже, и у остальных парней так. Это… это ж… «Это работа», — с обжёгшей его ясностью понял Гаор. Он сам водил машину, таскал и грузил, чистил оружие и форму, да… да сколько всего он может делать и думать о своём, и для парней это только работа. Когда трудная, когда полегче, но работа, а не… Додумывать он не стал, потому что почувствовал, что подошёл к чему-то очень важному и новому для себя.

— Всё, — Пятнадцатый соскользнул с него и лёг рядом. — Молодец, совсем хорошо лежал. Старший, какой ему на ночь вставить?

— Третий без шаров и пусть спит, — сонно ответил Старший. — Младший, обмывайся и ложись. Не убыло от тебя, всё на месте, хватит реветь.

В камере горел уже ночной синий свет, и громкие разговоры, как и везде, запрещались. Команды отбоя, правда, Гаор ещё ни разу не слышал, просто надзиратель или какая-то ещё сволочь переключала свет. Младший, тихонько всхлипывая, лёг рядом с ним.

Остальные уже спали, и Гаор осторожно повернулся набок, лицом к Младшему. Тот тихо и совсем по-детски плакал, дрожа всем телом.

— Замёрз? — тихо спросил Гаор.

Младший не ответил, но слегка подвинулся к нему. И Гаор, сам не понимая, зачем и почему он это делает, приподнял всё ещё скованные руки и слегка развёл локти, сделав кольцо. Младший мгновенно понял и ловко влез в него, обхватил Гаора за спину и прижался горячим и мокрым лицом к его плечу.

— Что они со мной делали, — почти беззвучно шептал он.

Гаор не так слышал, как кожей ощущал его слова.

— За что, Лохмач? Я… я всё делал, что они говорили, а они… всё равно… за что они меня?

Гаор молча, разведя локти, прижимал к себе бьющееся в рыданиях худое юношеское, даже мальчишеское, тело. Совсем малец ведь, недаром его Младшим зовут, мальчишка.

— Сколько тебе лет? — спросил он, касаясь губами уха Младшего, когда тот затих, всхлипывая.

— Не знаю, — всхлипнул Младший, — говорят… семнадцать… будет…