– Как твое запястье?

– Отлично, – улыбается Анна. – Разве не странно? Я имею в виду, что мы постоянно репетируем, может быть, даже больше, чем когда я пыталась попасть в оркестр, но боли почти нет. Как будто каждая клеточка моего тела уверена в том, насколько правильно то, что я делаю, и каким хорошим получится спектакль.

Когда я уже собираюсь уходить и прощаюсь с Анной, надеясь хоть на несколько минут отвлечься от предстоящего представления, в гостиную с торжествующим видом входит ее мама:

– Угадайте, что?

– Интервью? – спрашивает Анна и издает восторженный вопль, когда ее мама кивает.

Поначалу до меня не доходит, что это имеет какое-то отношение ко мне, но затем Анна поворачивается и сжимает мои руки так сильно, как будто пытается меня покалечить.

– Мама связалась с Кассандрой Сент-Клэр из газеты. Она собирается написать заметку о спектакле!

– Знакомая знакомых, – говорит ее мама, пожимая плечами, хотя она явно довольна собой из-за того, что добилась этого. – Хочет поговорить с вами, ребята, на следующей неделе. – И, что-то напевая про себя, она выходит из комнаты вальсирующим шагом.

– Наше маленькое представление выходит в большой мир, – говорит Анна. – Скоро все изменится.

Хотел бы я сказать что-нибудь осмысленное в ответ, но мне трудно не обращать внимания на мрачные раскаты грома надвигающейся бури, которые раздаются в моей груди.

* * *

Автомобиль Анны стоит возле кофейни Higher Grounds. Она явно ждала меня и подходит к моей машине еще до того, как я успеваю припарковаться. Вижу, как сильно она волнуется, поэтому, как только выхожу из машины, беру ее за руку и говорю:

– Полетели.

Улыбка, которой она меня одаривает, такая милая, такая идеальная, что мне хочется всегда быть именно этой версией себя.

Журналистка, которая будет брать у нас интервью, уже сидит за столиком и пьет самый большой капучино, который я когда-либо видел. У нее растрепанные пепельные кудри и темно-красная помада на губах. Завидев нас, она восклицает, сопровождая приветствие смехом заядлой курильщицы:

– А вот и они, те самые молодые люди, о которых судачит весь город!

Кассандра Сент-Клэр – своего рода местная знаменитость, единственный обозреватель культурных событий и критик на весь город.

– Закажите себе что-нибудь, – предлагает она. – Но учтите, в «Ньюс джорнал» интервью появится только при условии, если это будет маленький черный кофе.

Она снова хохочет своим грубоватым смехом, к которому Анна из вежливости присоединяется. После того как мы усаживаемся, Кассандра задает первый вопрос: о чем будет наш спектакль? Нам уже приходилось обсуждать это раньше, когда мы вместе с Рэем составляли афиши, так что Анна «принимает удар» на себя, коротко рассказывая о том, что представление посвящено Элизе и Джулиану, воспоминаниям и поворотам судьбы, которые случаются в жизни. Кассандра делает глоток кофе, а я смотрю на отпечатки в форме красных полумесяцев, которые ее помада оставляет на чашке.

– А какой самой большой страх у вас связан с этим представлением?

– Самый большой страх? – переспрашивает Анна.

– Конечно. Я имею в виду, вы не задумывались о том, как тяжело может оказаться исполнять такой личный материал?

Заметив, что Анна немного смешалась, подыскивая ответ, я решаю вступить в разговор:

– Ну, думаю, что такого рода вещи, знаете, всегда носят личный характер. – Боже, я выгляжу полным придурком. – В смысле это как, э-э… незажившая рана. Но мне кажется, что когда удается найти способ высказаться о том, о чем обычно трудно говорить, – это помогает испытать катарсис.

– Ты имеешь в виду на репетиции, – уточняет Кассандра. – А может быть, перед публикой все будет по-другому?

– Мы с Анной оба артисты, – говорю я твердо. – Несмотря на то что этот материал может быть эмоционально насыщенным, мы написали его для исполнения, потому что такова наша природа.

Да, это прозвучало немного лучше. Анна с благодарностью смотрит на меня поверх своей чашки, в то время как Кассандра что-то записывает в блокноте.

– Ты сказал, что вы оба артисты, – говорит она, откладывая ручку. – Расскажите немного о ваших предыдущих творческих начинаниях и о том, как они соотносятся с нынешним. Анна, ты играла на скрипке классическую музыку, верно?

– Верно, – кивает Анна. – Мне нравилось играть в школьном оркестре, нравилось это чувство общности, но со временем стало казаться, что я достигла пределов своих возможностей на этом поприще. Это больше не доставляло радости, и постоянные занятия начали сказываться на моем физическом самочувствии, на сухожилиях запястья. Сейчас, когда я играю, это более естественный и творческий процесс, и дело, думаю, в том, что в этом материале так много моей индивидуальности.

Мне хотелось бы кое-что добавить, но Анна продолжает:

– И знаете, что забавно, вряд ли кто-нибудь мог бы сказать, что мы с Лиамом похожи друг на друга, но мне кажется, наш дуэт образовался, потому что в творческом плане мы оказались в одинаковых ситуациях. Он играл в группе, в которой для него не было никакого развития. Когда я побывала на их концерте, было так тяжело воспринимать Лиама на сцене. – Она поворачивается ко мне. – Правда же?

Я словно получаю удар под дых. В голове проносится вихрь мыслей: о том, как она приходила на наш концерт; о связи, которую я чувствовал между нами; о хомячках, боровшихся у меня в животе, и о том, как я не решался посмотреть ей в глаза, словно это было равнозначно тому, чтобы смотреть прямиком на свет солнца.

– Э-э… ну песни для группы тоже писал я, – бормочу я. – Но да, у группы сейчас небольшой перерыв.

– Как называется твоя группа, Лиам? – весело спрашивает Кассандра, как будто взбодрившись после того, как заметила между нами недопонимание.

Самое ужасное, что у группы сменилось столько названий, а я так растерялся из-за предательских слов Анны в адрес моей музыки, что правильный ответ мгновенно испарился из головы.

– Группа называлась The Straitjackets, – опережает меня Анна.

– Группа называется The Straitjackets, – повторяю за ней я.

Кассандра задает нам еще несколько вопросов, но мне трудно на них сосредоточиться, и вскоре она допивает свой кофе и резко встает:

– Ну, ни пуха ни пера вам, ребята! – желает она. – Жду не дождусь, когда смогу посмотреть спектакль.

По пути к парковке кровь в висках стучит так сильно, что я чувствую себя огромным, горячо пульсирующим сердцем.

– Почему ты так отозвалась о моей группе? – наконец удается мне выдавить из себя, и я хватаю Анну за руку. Это движение разворачивает ее лицом ко мне, она вся – воплощенное замешательство. – Я же помню, как ты приходила на тот концерт. Помню, ты уверяла меня, что тебе понравилось.

– Что? – У нее все еще недоумевающий вид. Значит, она сказала это не со зла, но не уверен, что мне от этого легче. – Лиам, мне действительно понравился ваш концерт. В интервью я не сказала ничего такого, что означало бы обратное. Я не…. Наверное, я просто… Хотела выразить, насколько то, что мы делаем сейчас, отличается от всего, что было раньше. Вот и все.

Ее тон такой спокойный, что во мне, прямо наоборот, еще больше вскипают эмоции:

– Ты не имеешь права говорить журналистам или кому-либо еще о том, что я чувствую! – кричу я.

Докатился: кричу на девушку на парковке. Женщина средних лет, входящая в кофейню, бросает на меня долгий неодобрительный взгляд. Я отпускаю руку Анны и делаю шаг назад, опускаю голову и складываю руки на груди. Женщина уже ушла, а я все еще стою, стиснув зубы и глядя в землю.

– Группа все еще существует. Она не распалась только потому, что мы с тобой начали работать вместе.

– Лиам… – начинает Анна и молчит, видимо, ожидая, когда я взгляну на нее, но я не хочу делать ей такое одолжение. – Лиам, прости, что я так сказала. Это было глупо.

– Я бы никогда не сказал чего-нибудь обидного про твою классическую музыку. Никогда.

– Ну, – парирует Анна, – вообще-то ты никогда и не слышал, как я играю классическую музыку. Ты никогда не просил что-нибудь исполнить.

Мы оба на мгновение замолкаем. Она, конечно, права, но ярость у меня внутри все еще не утихла.

– Послушай, – говорит она, – если уж на то пошло, вся та работа ума и сердца, которую ты вложил в этот спектакль, сделают твою музыку для группы еще сильнее. Это правда. И я не пытаюсь тебя ограничивать. Просто хочу, чтобы мир знал: то, что мы создали вместе, – это нечто действительно особенное.

Ее слова как ведро воды, вылитое на бушующее внутри меня пламя, но после него остается дымящийся пепел грусти. Хочу спрятаться где-нибудь на день или два, а не рассказывать историю своей жизни перед толпой слушателей. Разворачиваюсь и ухожу, не обращая внимания на то, как она со все нарастающим отчаянием окликает меня. У дурацкого внедорожника моего отца такой хорошо отлаженный и тихий двигатель, что я все еще слышу, как она зовет меня, даже когда поворачиваю ключ зажигания и трогаюсь с места.

Долгое время я еду куда глаза глядят. Не хочу ехать домой или в какое-нибудь место, где обычно сочиняю, чтобы Анна не разыскала меня там и не заставила выговориться. Я не голоден, и мысль о том, чтобы посидеть в каком-нибудь кафе, заставляет меня нервничать. Я даже подумываю о том, чтобы поехать на кладбище, где похоронен Джулиан, чтобы побыть у его надгробия, как это делают герои слезливых мелодрам. Но правда в том, что мои родители отнюдь не завсегдатаи кладбищ, так что я даже не уверен, что смог бы найти могилу Джулиана, – неудача оказалась бы столь же удручающей, сколь постыдно мое желание отправиться ее искать. Вместо этого я все еду и еду, избегая крупных автомагистралей и петляя по извилистым проселочным дорогам, по которым никогда раньше не ездил.