– В квантовой физике есть такая гипотеза… Считается, что существуют триллионы копий Вселенной, ее бесчисленные вариации.
Мюриэль смеется, поднимается и кусает его за ухо:
– Ой, Лиам, – шепчет она. – Какой же ты чудик.
Он не разговаривал с Анной с тех пор, как убежал из театра. Он убеждает себя, что это для ее же блага, что у нее нет желания видеть его после того, что он натворил. Но в действительности он сам не в силах взглянуть на то, что с ней сделало предательство, не в силах вынести того, как изменились ее глаза, в которые он, как когда-то думал, мог бы смотреть вечно.
Большинство людей ничего не сказали о скандальном эпизоде в театре. Может быть, это все было настолько глупо, что им даже неловко упоминать об этом. Даже мать, когда на следующий день он вошел на кухню, только посмотрела на него, поджав губы, и потом не разговаривала с ним целую неделю.
Отец упомянул об этом, но без гнева. Случись такое до того, как он посмотрел спектакль, головомойки было бы не избежать. Проходя мимо Лиама в коридоре по пути в свой домашний кабинет, он снял очки и, потерев переносицу, как делает, когда у него выдается тяжелый рабочий день, сказал:
– Когда-нибудь, Лиам, ты, возможно, решишь сделать что-нибудь тихо, – и, поколебавшись, добавил: – Тебе нужно извиниться перед этой девушкой, даже если ты больше не хочешь с ней встречаться.
Но для Лиама то, что было между ним и Анной, нельзя назвать словом «встречаться». Это было землетрясение, которое прокатилось по его эмоциональной жизни, перевернув все с ног на голову, а затем утихло.
* * *
Все иллюзии насчет того, что он сможет вернуться к прежней жизни, рассеялись во время первой репетиции группы, которую им удалось организовать в гараже Гэвина.
Сначала все было прекрасно: тот же запах морилки для дерева, исходящий от верстака в углу, тот же полуадекватный Эрик, опаздывающий на двадцать минут, тот же угрюмый Крис, самозабвенно импровизирующий на гитаре, вместо того чтобы слушать других. Но когда они пытаются разогреться на своих старых песнях, которые всего пару месяцев назад он мог бы спеть, хоть разбуди его среди ночи, все звучит как-то не так. Мелодия кажется ломкой, слова – деревянными и странными. Он говорит себе, что слегка все подзабыл, но час спустя песни звучат ничуть не лучше, а может быть, даже хуже.
Он планировал показать им несколько песен, которые написал о Мюриэль во время своего творческого озарения перед последними репетициями с Анной, но сейчас это кажется пустым, бессмысленным. Тогда он так и слышал, как прекрасно эти слова лягут на скрипичную музыку. Но превращать их в песни в стиле металл кажется неправильным – это скорее искажение, чем переложение. В любом случае кто захочет слушать, как он поет о своей бывшей девушке? «Это в прошлом», – думает он, но тут же вспоминает, что Мюриэль – часть его настоящего. Есть и другие тексты песен, которые уже несколько дней крутятся в голове, но у него не хватает духу встретиться с ними лицом к лицу.
– Что с тобой? – спрашивает Гэвин, настороженно вглядываясь в лицо друга.
– Ничего, – отвечает Лиам.
Ничего, кроме Анны. Он не сможет писать ни о ком и ни о чем другом в ближайшие месяцы.
23 Налево
23
Налево
ЭЛИЗА БЫЛА ТАК подавлена после похорон Эрика, безвылазно сидела дома, проводя вечера за складыванием сложных оригами и чтением Камю. Поэтому удивлению Анны не было предела, когда однажды днем подруга позвонила, чтобы сообщить, что заедет через пару часов, чтобы отправиться на лекцию «Наука для всех». Анна старается не подать виду, как она счастлива, что Элиза об этом помнит.
– А у нас будет время заглянуть по дороге в «Рокки»? – спрашивает она. – Сейчас сезон мятных молочных коктейлей, которые ты любишь.
– Тогда приеду на десять минут раньше, – говорит Элиза, и Анна чувствует, что жизнь, кажется, возвращается в свою колею и что есть еще маленькие привычные дела, которые никуда не делись.
Неважно, что всего через год с небольшим они начнут готовиться к поступлению в колледж и, возможно, потом будут жить и учиться в разных городах, а может, и в разных штатах. Неважно и то, что Анна терпеть не может мятные молочные коктейли. Сейчас у нее есть Элиза и связывающая их общая история.
Только когда они занимают в аудитории свои места, до Анны, сидящей рядом с довольной Элизой, которая потягивает коктейль через соломинку, доходит, что тема сегодняшней лекции – квантовая механика. Этот термин для нее почти ничего не значит. И все же она как завороженная слушает доклады о волновых функциях, физике элементарных частиц и Нильсе Боре.
– Пресвятое нейтрино, Бэтмен********, – шепчет Элиза во время аплодисментов в перерыве между выступлениями. – Я совершенно запуталась.
– Ага, – кивает Анна. – Но давай все-таки останемся до конца, хорошо?
Научные концепции, о которых им рассказывают, действительно довольно скользкие, и Анна долго не может разложить их по полочкам у себя в голове. И все же есть что-то волшебное в том, что ее окружает совершенно невидимый мир.
Когда последний докладчик показывает слайд с заголовком «Многомировая интерпретация», у Анны возникает ощущение дежавю, но она не может понять, почему эти слова звучат смутно знакомо. Профессор, веселый на вид мужчина с неуловимым европейским акцентом и растрепанными волосами, рассказывает историю о том, как какой-то физик выпил в баре чересчур много шерри, после чего его посетило главное озарение всей жизни.
– И вот это откровение Эверетта: хотя мы – все мы, например, находящиеся в этой комнате, – и не подчиняемся отдельным физическим законам взаимодействия элементарных частиц, которые изучаем, возможно, между нами и объектами квантового мира есть кое-что общее. Возможно, частица находится не здесь и не там. – Он быстро указывает на две разные точки в воздухе. – А в обоих местах одновременно. И, возможно, наблюдатель этой частицы также находится в обоих местах одновременно. Видите? Итак, один из нас наблюдает за частицей в этом месте, а другой – в том. Это не одно или другое, а одно и другое. И одно не более и не менее вероятно, чем другое.
Но такое раздваивание точек зрения происходит в нашей жизни не раз, и не два, и не несколько раз, в моменты каких-то серьезных изменений. Оно происходит постоянно. Прямо сейчас. Так что же мы имеем? Постоянно расширяющийся набор альтернативных реальностей, в которых разворачиваются все возможные версии событий. Мир постоянно разветвляется, даже если мы – или по крайней мере эти версии нас самих – пребываем лишь на одной его ветви.
Зал взрывается возбужденной болтовней, люди пытаются осмыслить информацию о бесчисленных версиях своей жизни, разворачивающихся в параллельных мирах. Анна думает о своей копии, чье сухожилие никогда ее не подводило, которая все еще играет в оркестре и, вероятно, до сих пор несчастна. Здесь и сейчас, в этом мире, Анна не чувствует себя несчастной.
Она закрывает глаза и слышит симфонию, в которой все инструменты звучат в идеальном унисоне, но потом музыканты один за другим начинают нащупывать собственную мелодию, иногда в гармонии с большей группой, иногда в диссонансе, и все партии звучат по-разному, сливаясь в какофонию множественных вариаций. Вот как она представляет себе многомировую интерпретацию. Когда она открывает глаза, профессор, подводя черту, объясняет, что множество миров не отменяет существование вероятностей.
– Важно следить за статистикой, поскольку, даже если во множественной Вселенной происходит все, что только можно вообразить, по-настоящему необычные события случаются крайне редко.
– Есть ли какие-то постоянные величины во всех этих мирах? – громко спрашивает дама на заднем ряду. – Есть ли что-нибудь, что их связывает?
Часть зрителей начинает собирать свои вещи, очки, шарфы и пустые стаканчики и постепенно двигаться в сторону выхода, и Анна может поклясться, что видит Лиама в дальнем конце зала, застегивающего пальто и натягивающего шапку, а затем выскальзывающего в одну из боковых дверей.
– Последняя часть была крышесносной, но мне она понравилась, – делится с подругой Анна, когда они выходят из здания.
– Так я и знала, – говорит Элиза. – Умняшка.
– Странно, но я почти уверена, что слышала об этом раньше. Какое-то время назад. И почему-то мне кажется, что из всех, кого я знаю, такое мог рассказать только Лиам.
Она вспоминает тот поцелуй и не может удержаться от того, чтобы не представить себе мир, в котором они могли бы целоваться снова и снова.
– Правда? – спрашивает Элиза. – Странно.
******** «Пресвятое что-нибудь, Бэтмен!» – меметичная фраза, которую постоянно говорит супергерой Робин в американском телевизионном сериале «Бэтмен» 1960-х годов.
24 Какофония множественных вариаций
24
Какофония множественных вариаций
ОНИ ПОЗНАКОМИЛИСЬ В ДЕТСТВЕ, в доме Элизы, и с тех пор, казалось, вращаются на смежных орбитах, связанные силой притяжения. В старших классах, спустя несколько лет ежедневных уговоров родителей, Лиам переходит в школу Анны, и они становятся парой, о которой все думают как о едином целом. Они являются символом единства на протяжении всего подросткового возраста.