Хотя она и не просила давать никаких обещаний, хотя я понятия не имею, смогу ли его сдержать. Мы едим, почти не разговаривая, но сидим так близко, что наши руки соприкасаются.

На улице рано темнеет, из-за короткого светового дня кажется, что уже гораздо позже, чем на самом деле. По дороге домой Анна смотрит в окно, и когда я спрашиваю ее, о чем она думает, она отвечает, что пытается вспомнить мелочи об Элизе, которые мы могли бы добавить в спектакль. Я тоже пытаюсь обдумать предложение Стива, пытаюсь сфокусировать внимание на Джулиане, но смутные воспоминания продолжают ускользать. Единственное, что я помню сейчас отчетливо, – это мой сон о Мюриэль. Я вижу, как она рвет цветы. Снова, и снова, и снова.

* * *

В ту ночь я заснул глубоким сном без сновидений и проснулся с ощущением, что стал другим человеком, как будто в буквальном смысле вселился в новое тело. Ужасный туман выветрился из мозгов. Ну не глупо ли, что я загнал себя в такое мрачное состояние просто потому, что переутомился? Еще лучше то, что решение наших творческих проблем пришло ко мне посреди ночи. Оно проникло в голову, пока сознание было в отключке, и вот теперь оно у меня, словно запакованный подарок. Остается только запечатлеть его на бумаге.

Весь день мое тело пребывает в реальном мире: одевается, садится за руль, едет на уроки, – но мысли витают где-то далеко. Я записываю в блокнот тексты новых песен, новые истории. В груди у меня бушует такой мощный водопад, который бывает только тогда, когда я знаю, что все правильно и хорошо. Когда я представляю, как к этому новому материалу добавляется проникновенный надрыв скрипичной музыки Анны, то у меня аж мурашки бегут по коже. После школы еду прямо к ней домой. Должно быть, я похож на щенка, который скребется в дверь, чтобы показать хозяину кость, которую откопал на заднем дворе, но я не могу ждать ни секунды.

– Я пишу новые песни, – заявляю я с порога, как только она открывает дверь.

Я жду, что на ее лице расцветет восхищение, в ее глазах даже будто и зажигается что-то похожее, и все же, и все же… радость, которую я испытывал весь день, не передается ей сразу. Выражение ее лица больше похоже на облегчение. Неважно. Она увидит. Она поймет. До моего прихода Анна занималась уроками, и ей нужно время, чтобы настроить на музыку себя и свою скрипку. Не в силах больше держать это в себе, выпаливаю:

– Я все понял. В этой серии показов я уберу материал о Джулиане и заменю его на новый, о Мюриэль. Таким образом, спектакль обретет свойства живого существа, которое постоянно меняется, эволюционирует. Это отражение того, о чем мы думаем в данный момент. Только представь: люди захотят смотреть его еще раз, потому что им будет интересно узнать, каким он стал теперь. Они будут покупать билеты снова и снова, хотя дело и не в деньгах. Даже название теперь действительно имеет смысл, потому что у самого представления будут призрачные версии, наслаивающиеся одна на другую.

– Мюриэль? – переспрашивает Анна, словно поперхнувшись, словно это слово – маленькая косточка, застрявшая у нее в горле.

– Но не волнуйся. Это не значит, что тебе тоже нужно убрать все об Элизе перед выступлениями в Circle Tour. Ты можешь оставить этот материал на столько, на сколько тебе захочется. Хоть на целый год, если хочешь.

Анна тяжело опускается на диван, все еще держа в руках скрипку:

– Кто такая Мюриэль?

Я качаю головой, расстроенный тем, что разговор увязает в деталях. Я так надеялся, я по-настоящему верил, что Анна сможет оценить мое творческое озарение, не превращая все в какую-то глупую романтическую мелодраму.

– Я познакомил вас с ней в театре, не помнишь? Но новые песни на самом деле не столько о ней, они о жизни.

– Она твоя бывшая, верно? Та самая, у которой было так много проблем, что с ней было невозможно находиться рядом? – говорит Анна.

– В том-то и дело, что ее проблемы, видимо, были отражением моих собственных. Мы были как зеркала, усиливавшие худшие наклонности друг друга, пока все наши переотражения не сфокусировались в мощный световой луч, который ни один из нас не мог контролировать. Вообрази себе, какие классные образы мы могли бы использовать в представлении! Например, установить гигантские зеркала напротив зрителей, чтобы заставить их взглянуть на самих себя.

– Лиам, – говорит Анна, – это безумие.

Я облизываю внезапно пересохшие губы:

– Послушай, я понимаю, что времени мало и ты нервничаешь из-за этого. Но мы можем быстро все устроить. Я уже придумал несколько новых мелодий для скрипки, которые подчеркнут то, что людям больше всего нравится в твоем звучании. Это будет…

Я все еще подыскиваю подходящее прилагательное, когда замечаю острый блеск гнева в глазах Анны. Пока она говорит, я не могу смотреть ей в лицо. Вместо этого смотрю на Твайлу, свернувшуюся калачиком на диване и дрожащую, будто греческий оракул в трансе. Ее катарактные глаза похожи на крошечные зеркальные диски.

– Мало времени? – переспрашивает она. – Нет, Лиам, дело не во времени.

Она трясет головой, как будто пытается выкинуть оттуда все, что я только что ей сказал.

– Дело, черт возьми, в том, что мы вместе создавали этот спектакль в самый трудный момент нашей жизни. Вот о чем это все. Это история не только о Джулиане или Элизе, но и о нас самих. И я скажу тебе, чего нет в этом представлении. Это не пустой холст, который ты можешь изрисовать грустными каракулями про свою бывшую девушку.

Я чувствую, как на меня накатывает волна грусти. О нет, только не это. После всего, что случилось, она так же уродлива, как и все остальные. Она хочет удержать меня, не дать сделать то, что я могу. То, для чего я предназначен.

– Не торопись судить. Позволь мне показать тебе кое-что из того, что я придумал, – умоляю я.

– Не хочу это слушать, – отрезает Анна. – Не хочу ничего слышать о Мюриэль. И не хочу отказываться от музыки, над которой мы вместе мучились, ради того, чтобы разучить песни, которые ты за один день выудил из воздуха. Я хочу, чтобы ты помог мне выступить на этом шоу, нашем шоу, а не усложнял все.

Я чувствую, как в этот момент все распадается на части под натиском обрушившейся волны. Чувствую, как мир расщепляется на параллельные тропинки. Почему она не может понять, что если Вселенная ветвится на множество других, то и спектакль тоже должен разветвляться? Закрываю глаза, борясь с головокружением. Творческая энергия, наполнявшая меня весь день, покидает тело, и меня затягивает в гигантскую космическую воронку. А потом в комнате становится очень тихо. Волна отхлынула. Анна кладет руки мне на плечи и целует в висок, как это делала моя мама, когда я был маленьким.

– Прости меня. Я просто защищаю то, что мы создали вместе, потому что это очень, очень важно для меня. Но я не должна была быть такой злой. – Она прижимается своим лбом к моему. – У нас появилась эта возможность, потому что людям понравилось наше представление. И мы должны показать его так же, как раньше, по крайней мере на этот раз. Ты же это понимаешь, да?

– Я больше не хочу рассказывать о своем брате, – признаюсь я, не открывая глаз. Эти слова удивляют меня самого, потому что весь день я почти не думал о Джулиане и мне не было страшно говорить о нем на сцене, тем не менее это правда. – Не хочу, чтобы он снова и снова умирал.

– Прости, – опять вздыхает Анна.

Ее лицо так близко, что я чувствую запах ее дыхания, в котором смешаны аромат кофе и чего-то искусственно сладкого, и я отстраняюсь. Я всегда любил тебя, я всегда любил тебя, я всегда любил тебя.

– После этого ты можешь написать хоть целое шоу о Мюриэль, и я сыграю в нем на скрипке, – говорит она. – Я готова играть с тобой столько, сколько ты захочешь. Но, пожалуйста, давай выступим в Circle Tour с тем, что уже есть. Можешь, пожалуйста, сделать это ради меня?

Таков мир, в котором я нахожусь; таков путь, по которому я мчусь. Я так ясно вижу будущее. Я знаю, что будет дальше, а вот она – нет. Что мне остается, как не следовать за мелодией, которая уже звучит? Открываю глаза и смотрю на Анну. Иногда, когда она сильно нервничает, у нее начинает подергиваться левое веко, и я вижу, как сейчас оно пульсирует. Твайла тревожно тявкает, будто хочет о чем-то предупредить, но с опозданием. Затем снова опускает голову и засыпает.

– Конечно, – говорю я. – Давай репетировать.

* * *

В течение следующих двух недель время течет странным образом: оно не движется вперед, а будто закручивается в обратное течение, из-за чего у меня возникает ощущение, что мы будем вечно готовиться к выступлению, но оно так никогда и не состоится. Однако в конце концов мы все-таки оказываемся на краю нашей собственной черной дыры – наступает вечер премьеры.

Фойе Circle Tour, тесное и извилистое, не располагает к тому, чтобы общаться со зрителями, как мы делали в качестве части представления в театре Гринвилля. Так что Стив попросил нас остаться за кулисами. Пока все рассаживаются по местам, Анна переминается с ноги на ногу у выхода на сцену, стоя за светоотражающей лентой, которая отделяет закулисье от поля зрения публики.

– Вон наши родители. И несколько человек из школы. Но в основном здесь люди, которых я никогда раньше не видела. – Она шумно, со свистом выдыхает. – Думаю, это хорошо, что новые люди посмотрят шоу. Но в то же время меня от этого немного тошнит.