– Слушай, а ты… В смысле, может, мы могли бы потом сходить куда-нибудь? Поесть мороженого или типа того.

Он улыбается мне, и в его взгляде читается то ли извинение, то ли жалость.

– У меня есть девушка. Мы с ней то сходимся, то расходимся, но сейчас… мы снова вместе.

– А, ладно, – отвечаю я, и мне хочется распасться на миллион частиц, таких крошечных, чтобы без следа раствориться в воздухе. – Ну что ж. Хорошо. В общем, пока.

– Увидимся, – кивает он.

* * *

– Тебе не обязательно было приходить, – говорит Элиза позже, когда мы сидим на нашем любимом угловом диване в Higher Grounds. Она сняла свою драматичную шляпу, едва мы вошли, и торжественно водрузила ее на голову кассира, когда тот отдавал нам заказ. Он без всяких вопросов так и остался в ней, обслуживая других клиентов. Без шляпы Элиза выглядит маленькой и уязвимой.

– Я же знаю, ты ненавидишь, когда приходится вести светскую беседу с незнакомыми людьми.

– Я бы в любом случае пришла, – отвечаю я. – Да к тому же, любит человек поболтать или нет, не думаю, что на похороны ходят за этим.

– А почему нет. Может, есть люди, которые заявляются туда просто ради прикола. Это почти как вечеринка, только без танцев и с едой похуже.

По дороге сюда я, сделав глубокий вдох, попыталась сказать Элизе то же самое об Эрике, что и до того – Лиаму, но она только шикнула на меня:

– Ой, Анна, да заткнись. Я знаю, что ты не монстр, жаждавший его смерти.

Тогда я решила больше не затрагивать эту тему, но кажется абсурдным обсуждать предстоящие зимние каникулы или перезапуск сериала «Сайнфелд», когда вместе с нами за столиком сидит тень Эрика. Тогда я снова пытаюсь сказать что-нибудь честное и простое:

– Я беспокоилась о тебе с того вечера четверга. Как у тебя вообще дела?

– Все это похоже на плохой сон. Но только на сон. То есть в целом я в порядке, – говорит Элиза. – И не знаю… Чувствую себя куском дерьма из-за того, что я в порядке, понимаешь?

– Честно говоря, не очень.

– Вроде как я должна жалеть, что меня там не было, ясно? Если бы это случилось всего на несколько недель раньше, так бы, наверное, и было. Я как будто должна жалеть, что меня не было рядом, потому что тогда я могла бы предотвратить это или по крайней мере он был бы не один. И я действительно иногда так чувствую. Но есть и другая часть меня, которая совсем не хочет умирать. И от этого мне становится легче. – Она замолкает на секунду, глядя на меня, и я понимаю, что она ищет на моем лице признаки осуждения. – А потом от этого облегчения чувствую себя еще хуже и снова переживаю один и тот же эмоциональный цикл, снова и снова.

– Звучит изматывающе, – говорю я, потому что кое-что знаю о том, как можно зациклиться на одних и тех же мыслях.

Чувствую, как в бандаже пульсирует мое заживающее запястье, и это что-то вроде со-болезнования. На несколько секунд представляю свою оторванную руку на пассажирском сиденье машины Эрика, мчащейся навстречу катастрофе. Потом делаю глубокий вдох и спокойно отпускаю образ, потому что это еще одна вещь, которой я учусь.

– Думаю, не нужно говорить тебе, что ты не смогла бы это предотвратить. Не похоже, чтобы Эрик был особенно заинтересован в том, чтобы кто-либо указывал ему, что делать.

– Ты этого не знаешь, – качает головой Элиза. – Никто этого не знает.

– Что ж, тогда позволь мне взять чувство вины на себя, – говорю я. – Я рада, что тебя не было с Эриком, когда это случилось. Я испытываю облегчение, потому что мне невыносима мысль о том, что ты могла попасть в ту автокатастрофу. Я бы этого не пережила. Я бы никогда не смогла жить дальше своей жизнью, если бы это случилось.

– Неправда, – снова качает головой Элиза. – Есть же смысл во фразе «жизнь продолжается».

– Нет, – упрямо говорю я, потому что для меня это правда. – Без тебя мир остановился бы.

* * *

Я давно не репетировала. После моего концертного фиаско Полли, неизменно жизнерадостная физиотерапевтка, которая напоминает мне мою учительницу физкультуры в начальной школе, приказала мне вообще прекратить занятия и делать вместо этого ее ужасные упражнения. Которые не только мучительны, но и скучны, и трудно не воспринимать их как наказание. Но я все равно выполняю их неукоснительно, потому что я – это я. Однако через несколько недель Полли, делая какие-то пометки в своем блокноте, замечает:

– Так, ладно. Подозреваю, что ты умираешь от желания снова взять в руки скрипку. Давай поговорим о том, как противостоять повторяющемуся стрессу в будущем.

– Погодите, – недоумеваю я, – мне что, снова можно играть?

Полли откладывает ручку и смотрит на меня с мягким удивлением:

– Разве я не говорила тебе, какие большие успехи ты делаешь?

Так и было, но мне казалось, что эта поддержка исходит от Полли независимо от того, насколько хорошо или плохо обстоят дела у ее пациентов.

– Девочка, здесь ты практически закончила. Осталось всего несколько тестов, чтобы убедиться, что динамика мобильности сустава положительная. Как ты себя чувствуешь? Обычно людям не терпится выбраться отсюда, как бы сильно они ни поддались моему очарованию.

Я чувствую себя глупо из-за того, что так ошарашена этой новостью. В конце концов, ради этого я сюда и приходила, но в какой-то момент начала думать о бежевом зале ожидания, полном пожилых людей, как о чистилище, в котором буду пребывать вечно.

– Знаешь, я тебя понимаю, – продолжает Полли. – Иногда бывает страшно возвращаться к старым привычкам, особенно к тем, которые являются причиной травмы.

Не могу сказать наверняка, что так странно себя чувствую именно из-за этого. На самом деле я все еще постоянно слышу музыку в голове. Но пока моя привычка репетировать находилась вместе со мной в чистилище, я перестала постоянно думать о механике игры: движениях смычка, вибрато, точном расположении каждого пальца на грифе. И теперь не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуть все это, да и хочу ли. В конце занятия Полли обнимает меня.

– Ты умница, Анна, я серьезно. Желаю тебе много счастливых минут во время игры на скрипке. Все будет хорошо.

Это почти то же самое, что сказал мне мистер Хэллоуэй по телефону. Почему взрослые всегда так настойчиво убеждают тебя в том, что все будет хорошо, хотя очевидно, что это не так? Вернувшись домой, сижу в своей комнате и смотрю на футляр со скрипкой. По моим ощущениям, за этим занятием проходят часы. Вместо того чтобы открыть его и достать инструмент, я поднимаю трубку и набираю номер Сергея. Он сразу же отвечает.

– Сейчас я не хочу ни с кем встречаться, – выпаливаю я быстро, прежде чем успеваю отступить. – Но мне жаль, что я не приложила больше усилий, чтобы стать хорошим другом. Жаль, что была так поглощена собственными проблемами, когда была с тобой.

– Анна Каренина, – говорит он. – В конце концов, ты же не бросилась под поезд.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я. – Может, я просто выжила.

– Если это правда, то рад это слышать. Репетиции без тебя – скука смертная. Когда вернешься?

– Не уверена, что вернусь.

– Обещаю не приставать к тебе. С этого момента это будет фильм «Рахманинов и Каренина: приключения друзей».

– Дело не в этом, – невольно смеюсь я. – Сергей… ты никогда не думал о том, чтобы бросить игру на скрипке?

– Конечно, – отвечает он неожиданно быстро. – Постоянно. Почти каждый день. Всякий раз, когда у меня бывает паршивая репетиция, я думаю: «Почему я занимаюсь чем-то таким чертовски трудным?» Но не знаю… Наверное, до сих пор интереснее было продолжать.

Повесив трубку, я достаю скрипку, настраиваю ее и играю несколько гамм, но пальцы кажутся толстыми и медленными, все звучит немного фальшиво и несинхронно. Я готова сдаться, но потом закрываю глаза и играю небольшой фрагмент из Штрауса. Я почти не обращала внимания на это произведение, когда готовилась к концерту, но теперь понимаю, что все эти дни какие-то отрывки из него не выходили у меня из головы. Зови-меня-Гэри утверждал, что это произведение о чувствах. «Смерть и просветление», смерть и преображение. У моей скрипки снова появляется тот мурлыкающий резонанс, успокаивающая вибрация, которая всегда, отдаваясь у меня в ключицах, проникала в самую мою сердцевину. Как мистер Хэллоуэй и Полли, инструмент пытается сказать мне, что все будет хорошо. А скрипка, в отличие от человека, не умеет лгать.

V

V

В начале были только вероятности. Вселенная могла возникнуть только в том случае, если бы кто-то наблюдал за ней. Не имеет значения, что наблюдатели появились несколько миллиардов лет спустя. Вселенная существует, потому что мы осознаем ее существование.

22 Направо

22

Направо

СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ после того, как он сбежал со спектакля, Мюриэль, положив голову ему на колени, говорит, что всегда знала, что они снова будут вместе. Она убеждена, что они две половинки одной души и всегда были ими.

– Мне казалось, это больше похоже на родственные души, – бормочет он.

– А в чем разница? – спрашивает она.

Родственные души, хочет он сказать ей, движутся параллельными путями. В первый раз, когда они сошлись, представляли собой гремучую смесь, чемоданчик со взрывчаткой, бомбу психологических травм и бессознательных влечений, готовую взорваться в любой момент. Сейчас они более контролируемы, менее легковоспламеняемы. Он хочет сказать ей, что вторая половинка души ощущается по-другому – это гармония, в которой объединяются ваши мелодии. Но он не утруждает себя объяснениями, потому что уверен, всего этого на самом деле не существует, а вместо этого говорит: