В самую последнюю секунду мои руки резко выворачивают руль вправо, я пересекаю полосу движения, и симфония визга тормозов и ревущих клаксонов достигает крещендо у меня за спиной. Я жду столкновения, мощного удара, но ничего такого не происходит. Вместо этого я выскакиваю за обочину и оказываюсь в зарослях сорняков, а затем рефлексы берут верх, и я нажимаю на тормоза. Машина некоторое время съезжает в кювет, а затем резко останавливается. Я могла кого-нибудь убить, и трудно поверить, что этого не произошло. Закрываю голову руками, едва различая нарастающий позади вой сирен.

* * *

– О Анна, – выдыхает мама, подбегая ко мне, лежащей на кровати в отделении неотложной помощи. – О Анна, Анна, Анна…

Кажется, в панике она растеряла все остальные слова. Позже я узнаю, что мои родители были совершенно сбиты с толку, когда концерт начался, а я так и не появилась на сцене. Они вышли из зала и некоторое время тщетно пытались меня найти, но обнаружили только мой брошенный инструмент, что вызвало у них небольшую панику. Пытаясь вспомнить, где припарковали машину, они бродили по стоянке, когда за ними прибежал сотрудник театра и сказал, что медсестра отделения неотложной помощи пытается дозвониться до них по телефону в билетной кассе.

– О Анна, – снова говорит мама, проводя пальцами по большому свертку со льдом, который привязан к моей руке.

Сухожилие сильно повреждено, но не разорвано полностью. Его можно вылечить с помощью правильной физиотерапии. Молодой врач отделения неотложной помощи сказал все это, даже не взглянув мне в лицо.

– Где папа? – с трудом выговариваю я. От обезболивающего, которое мне дали, язык превратился в кашу.

– Пытается вернуть машину, – вздохнув, отвечает мама, а затем, видя, что по моим щекам текут слезы, добавляет: – Не думай сейчас об этом.

– Я не смогла, – всхлипываю я. – Я должна была стать в два раза более великой. Ты всегда так говорила.

– Я никогда не имела в виду… – начинает моя мама, но затем слова снова покидают ее. – О Анна, – повторяет она еще раз, обхватив меня руками, сильными, жилистыми руками танцовщицы, и крепко прижимает к груди, как будто я маленький ребенок. – Само твое существование для меня – чудо. Тебе не нужно быть чем-то бóльшим, – говорит она, и хотя я знаю, что это не совсем правда и что сказано это только для того, чтобы утешить меня, мое сердце будто само по себе всхлипывает, потому что это то, что я всегда хотела услышать.

* * *

Когда я звоню мистеру Хэллоуэю, чтобы извиниться за то, что ушла с концерта и теперь насовсем ухожу из оркестра, он беседует со мной вежливо и доброжелательно.

– Ты очень хорошая скрипачка, Анна. Дай отдых своей руке, пусть заживет. Мы будем рады видеть тебя снова, когда бы ты ни была готова вернуться.

Я говорю ему, что вернусь, как только смогу, и уже собираюсь повесить трубку, когда он добавляет:

– Все будет хорошо. Даже если у тебя не будет возможности вернуться, все в любом случае будет хорошо. Я серьезно.

Не могу подыскать слов, чтобы ответить на это последнее утверждение, поэтому беззвучно кладу трубку на рычаг, как будто вообще ничего не слышала.

* * *

Как-то раз сижу на ступеньках перед школой и жду, когда мама заберет меня, чтобы отвезти на физиотерапию, как вдруг чувствую, что кто-то легонько пихает меня в поясницу. Не оборачиваюсь, я и так знаю, что это Элиза, которая упорно игнорировала мое существование почти месяц. Она садится рядом со мной.

– Слышала, ты чуть не разбилась, – говорит Элиза.

– Кто тебе это сказал? – фыркнув, спрашиваю я, холодея при мысли, что Элиза ответит: «Мой двоюродный брат», потому что Лиам – это та тема, которая точно выбьет меня из колеи, если сейчас придется все объяснять.

Но Элиза говорит только:

– Маленькая птичка.

Минуту она молчит, а потом соединяет большие пальцы и поднимает ладони, изображая птицу, которая садится мне на плечо и нежно чмокает меня в шею «клювиком», а я отворачиваюсь и ухмыляюсь, чтобы не разулыбаться, как дурочка. Элиза опускает руки на колени, и мы сидим так еще минуту, пытаясь найти путь к тому, что, как мы обе понимаем, должно произойти дальше.

– Прости, – говорю я. – Мне не следовало вмешиваться. На самом деле меня это никак не касается.

– Все в порядке, – отмахивается Элиза. – Они бы все равно узнали. Я вела себя глупо.

Я киваю, но мне бы хотелось, чтобы Элиза уточнила, когда именно была недостаточно разумна. В те дни, которые провела с Эриком? Или когда была настолько беспечна, что родители просекли, что что-то не так?

– Прости, что я так вела себя с тобой, – произносит Элиза.

Именно эту фразу Элиза всегда использует, чтобы извиниться, – волшебные слова, которые она повторяет с тех пор, как мы были детьми. Они всегда означают окончание ссоры. И они по-прежнему подходят к ситуации, но как будто не обладают такой же силой, как раньше. Я обхватываю себя руками, чтобы защититься от холода. Хотелось бы мне, чтобы Элиза сказала что-нибудь получше, чтобы все исправить, но она выглядит уставшей, такой же уставшей, какой себя чувствую и я. Не уверена, что кто-то из нас сможет восстановить сломанные опоры. Элиза запрокидывает голову и смотрит в небо.

– Думаю, сегодня ночью пойдет снег, – говорит она.

Мамина машина заезжает на стоянку.

– А я так не думаю, – возражаю я, вставая и закидывая рюкзак на плечо здоровой рукой. – Еще недостаточно холодно.

– Ладно. Но если снег все-таки пойдет, ты должна снова стать моей подругой.

Я ничего не отвечаю на это, но, открывая дверь маминой машины со стороны пассажира, слышу, как Элиза спрашивает:

– Идет?

– Идет, – бросаю я через плечо, достаточно громко, чтобы она меня услышала.

Позже, когда мы возвращаемся домой из физиотерапевтического центра и мама включает дворники, чтобы смахивать с лобового стекла большие рыхлые снежные хлопья, я чувствую, как слезы облегчения щиплют глаза, как будто они, как и осадки, появились откуда-то извне.

* * *

Через пару дней Элиза заезжает за мной, чтобы отправиться на лекцию «Наука для всех». На ней огромные очки в черепаховой оправе и облегающий розовый свитер.

– С каких это пор тебе нужны очки? – спрашиваю я.

– Безрецептурные линзы, – сообщает Элиза. – Хочу сегодня поиграть в сексуальную библиотекаршу, чтобы подцепить какого-нибудь умника.

Я закатываю глаза, но про себя должна признать, что Элиза попала в точку. О лекции прознала, конечно, она с ее талантом выискивать информацию обо всех доступных общественных мероприятиях – увидела афишу этой серии лекций в находящемся неподалеку филиале кампуса Государственного университета Огайо.

– Скорее всего, кучка ботанов просто распивает там пивко, – сказала она мне по телефону. – Но в этот четверг у них заявлена тема по метеорологии, значит, нам точно туда надо, правильно же? Может, ты наконец узнаешь, как понимать, когда пойдет снег.

Оказалось, Элиза недооценила это мероприятие, что для нее нехарактерно. У входа в одну из самых больших лекционных аудиторий школы толпится множество людей, которые покупают попкорн и маленькие пластиковые стаканчики с вином на столах с закусками. Здесь и студенты колледжа, и люди постарше, и даже несколько ребят нашего возраста. Все едят, пьют и наслаждаются обществом друг друга, и только в тот момент, когда зрители начинают рассаживаться по своим местам, я понимаю, что атмосфера немного напоминает репетицию оркестра. А точнее, беззаботное веселье, которое, казалось, владело на репетициях всеми, кроме меня.

При одной мысли о репетиции у меня в груди поднимается пузырек страха. Сергей позвонил мне на следующий после концерта день, а я все еще не перезвонила ему. Достаточно одной мимолетной мысли о Сергее или Лиаме, не говоря уже о Зови-меня-Гэри, чтобы меня начало мутить. Элиза тычет меня острым локтем в бок, прерывая ход моих мыслей.

– Я почти уверена, что вон тот метеоролог положил на тебя глаз, – шепчет она.

Не хочу даже смотреть на того, о ком говорит Элиза. Мне не нужна еще одна влюбленность, ни входящая, ни исходящая. Я просто рада тому, что Элиза вернулась. Но все же спрашиваю:

– Откуда ты знаешь, что он метеоролог?

– Знаешь, как-то странно – у него на шее висит карта погоды, на которую он все время тычет пальцем, – говорит Элиза, и мы обе хихикаем, пока первый оратор утихомиривает толпу.

Следующие девяносто минут оказываются довольно интересными. Я наконец признаюсь себе, в то время как профессор истории шутит об ушедших в прошлое способах предсказывать погоду, а Элиза фыркает от смеха, что все еще помню, как это – веселиться. Заметив, что Элиза делает какие-то записи в блокноте, я представляю ее в роли метеоролога. Но потом вспоминаю, что она меняет планы на будущее по нескольку раз на дню. Эта хамелеонистость вызывает зависть, но потом я думаю… что, может быть, могла бы стать такой же. Может, я не обязана быть той, какой всегда хотела себя видеть.

Выходя из здания после окончания презентаций, мы уже строим планы, что приедем на следующую лекцию из серии, как вдруг видим мать Элизы, стоящую на парковке. Я не могу понять выражение ее лица, но оно определенно не предвещает ничего хорошего. Неужели Элиза, все еще находящаяся под домашним арестом или чем-то в этом роде, не сообщила родителям, что поедет сюда? Нет, на лице ее мамы не гнев.