Не уверен, говорит она это мне или самой себе. Я подхожу к ней сзади и обхватываю за талию, зарываясь лицом в ее волосы.
– Мне всегда нравился запах твоего шампуня, – говорю я.
– М-м, правда? Это дешевый шампунь из аптеки, ничего особенного.
– Анна, – шепчу я, но в отличие от нее я не очень красноречив, да мне и нечего сказать, поэтому я просто повторяю ее имя, ощущая его вкус на губах. – Анна. Анна.
– Лиам, Лиам, Лиам, – повторяет и она, нервно смеясь, а затем оборачивается, чтобы посмотреть на меня. – Пора. Ты готов?
Я совершенно не готов, поэтому вместо того, чтобы сказать «да», отвечаю:
– Погнали.
Мы выходим на сцену, занимаем свои места и начинаем представление. Все кажется таким привычным, хотя спектакля даже не существовало всего несколько месяцев назад, и погрузиться в него все равно что надеть удобную куртку. Все звучит лучше, чем на репетициях в течение нескольких прошедших недель; выступление перед живой аудиторией снова придало материалу энергии. Чтобы угодить Стиву, Анна добавила несколько забавных историй об Элизе и даже одну новую песню. Это неплохо, но не думаю, что спектакль стал принципиально лучше. Что касается меня, я признался Стиву, что не могу сказать о Джулиане больше, чем уже сказал, потому что имею дело со скудными воспоминаниями из раннего детства, и Стив, к его чести, не стал развивать эту тему дальше.
Только в последней трети шоу я начинаю отходить от привычного сценария. Звучит песня о том, что вообще такое воспоминание, о том, каково это – пребывать в настоящем и прошлом одновременно. Анна играет простую, красивую мелодию, которую мы сочинили вместе, в точности так, как мы репетировали, но вместо последнего куплета я написал новые слова:
Анна замечает разницу – конечно, как иначе. Я чувствую, как она бросает на меня косой взгляд, но в ее игре нет ни малейшей запинки. Скрипка ничего не выдает публике. Когда песня заканчивается, я наклоняюсь к микрофону и смотрю на зрителей, внимательно изучаю их в течение нескольких секунд. Я чувствую, что им быстро становится не по себе.
– В этом месте я обычно рассказываю о наших собственных призраках, о том, каково было осознать, что мы с Анной писали музыку вместе и раньше, когда были маленькими детьми, и о том, как мы оба почти забыли об этом, почти потеряли навсегда. Но сегодня я хочу поговорить о другом. Я хочу поговорить о том, каково это – стать призраком того, кем ты хочешь быть. Прямо сейчас, в этот самый момент.
Я чувствую, как Анна замирает рядом со мной, словно кролик, который пытается остаться незамеченным для хищника.
– Видите ли, мне нравится примерять на себя разные маски. Мне нравилось выходить на сцену в роли впечатлительного младшего брата, эмпатичного бойфренда. Но это не может длиться долго.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Анну. Ее лицо окаменело, за исключением крошечного тика на левом глазу, который виден только мне.
– Анна в этой истории не антагонистка. Не она меня во все это втянула. Но она помогла мне увидеть правду, когда сказала журналистке о моей группе в прошедшем времени.
Анна не пытается говорить в микрофон, но ее голос все равно слышен в зале:
– Лиам, я не это имела в виду. Я же попросила прощения…
– Когда она это сказала, я начал размышлять о том, кто я по своей сути, о том, чтó во мне всегда остается неизменным. И я понял. Моя истинная природа в том, что я неудачник.
В аудитории начинается какое-то движение, перешептывания, нарастает беспокойство.
– Я не выполнил свое первоначальное предназначение – не спас Джулиана. И вот я здесь, продолжаю портить эту историю, в которой, как предполагалось, должен быть какой-то смысл. Но еще я рок-звезда, и если я неудачник, так тому и быть, но прямо сейчас, в настоящем моменте, а не в прошлом.
– Лиам, не надо, – просит Анна.
Ее рука, сжимающая скрипку, напряжена так сильно, что стала белой, совершенно бескровной.
– Анна недавно сказала мне, что этот спектакль о нас, – я снова смотрю на зрителей.
Большинство из них явно сбиты с толку, не понимая, что именно они видят, и является ли замешательство Анны частью представления. На секунду мой взгляд падает на маму, которая совсем не выглядит сконфуженной. У нее разочарованный, но не удивленный вид, как будто с самого начала она была готова к тому, что ее подведут.
– Она была права. Речь здесь идет о том, чтобы найти настоящего себя среди всех своих призрачных версий. Перед вами сейчас самый подлинный я из всех возможных. И вот как бывает, когда я что-то разрушаю.
Я хотел сказать эту последнюю фразу Анне в лицо, но в последнюю секунду теряю самообладание и говорю это в зрительный зал. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Она не заплакала, как я предполагал. И я не узнаю в ней ту девушку, с которой познакомился на похоронах Элизы. У меня снова возникает это странное, головокружительное чувство неузнавания, когда я спрашиваю себя, кто она такая, но теперь, несмотря на то что только что сказал, задаюсь и другим вопросом: а кто я такой? «Вот как бывает, когда я выступаю с этим шоу в последний раз, – думаю я. – И вот как бывает, когда я тебя бросаю». Я сделал это не для того, чтобы причинить ей боль, – я знал это с того самого момента, когда эта идея впервые пришла мне в голову. Но не было ли все это изощренным способом причинить боль самому себе?
– Прости, – говорю я, поворачиваюсь и ухожу за кулисы. Беру пальто и иду к выходу через заднюю дверь. Слышу, как за моей спиной Анна начинает играть на скрипке песню, похожую на ту, что мы написали вместе, но звучащую все же немного по-другому.
Что бы она ни сделала дальше, это, вероятно, заставит публику полюбить ее еще больше. С ней все будет в порядке. На улице я чувствую себя птицей – раненой, мечущейся из стороны в сторону, но свободной от земного притяжения. Бегу по ухоженному тротуару, окаймляющему торговую зону, пробираясь в темноте к фасаду здания. Мне ничего не остается, как бежать, – Анна привезла меня сюда на своей машине, и я не могу как ни в чем не бывало бродить по театру, дожидаясь, пока мои шокированные родители выйдут вместе с остальными зрителями. Но затем – как будто мы точно рассчитали время – я заворачиваю за угол и вижу, как из парадных дверей выходит Мюриэль в своем зеленом пальто и оборачивается, чтобы встретиться со мной взглядом.
– Ты, – тяжело выдыхаю я, останавливаясь как вкопанный. – Я не знал, что ты будешь сегодня здесь.
– Я здесь. – Она делает ко мне шаг.
– Ну тогда, наверное… извини.
Черт. Я не могу поверить, что я на самом деле это сделал.
– Это было волнующе, – говорит она с легкой улыбкой. – Как будто смотришь на то, как кто-то выпрыгивает из окна.
Я не знаю, как это воспринимать, – как комплимент или шутку, но мне сейчас все равно.
– Подвезешь меня? – спрашиваю я. – Пока разъяренная толпа не вышла, чтобы меня растерзать.
– Конечно, – говорит Мюриэль, и ее улыбка становится шире. – Кто быстрее к машине!
Мы бежим к парковке, и на нас обоих то и дело накатывают приступы истерического смеха. Мюриэль, натренировавшись бегать по пересеченной местности, с легкостью обгоняет меня даже в своих зеленых туфлях на высоком каблуке.
21 Налево
21
Налево
МНЕ НИЧЕГО НЕ ОСТАЕТСЯ, как убежать. Оказывается, в руке у меня зажаты запасные ключи от отцовской машины, хотя не помню, чтобы искала их в сумке. Я так и оставила свою скрипку лежать на полу за кулисами; не захватила ни сумку, ни пальто. Ничто из этого больше не имеет ни малейшего значения. Пошатываясь, прохожу через вестибюль, в котором никого нет, кроме нескольких опоздавших, и выхожу на парковку, прижимая левую руку к телу, как смятое, бесформенное крыло.
Машина моего отца кошмарного зеленого оттенка, и я обычно стесняюсь ее брать, но сейчас цвет становится преимуществом – ее легко заметить среди стоящих рядами элегантных серых, черных и белых автомобилей. Я падаю на водительское сиденье, дрожа в равной степени от боли и холода, и с трудом берусь пострадавшей рукой за руль. Мне отвратителен скулеж, который при этом вырывается изо рта.
Время перестало течь плавно, непрерывной линией, превратившись в череду осколков: растерянное выражение лица работника парковки, когда я проношусь мимо него, не заплатив; рев клаксонов, когда делаю крутой поворот направо, игнорируя встречный поток; зеленый дорожный знак, указывающий выезд на шоссе, который я, направляясь в эту сторону, воспринимаю как судьбоносный.
Я девочка, упавшая с неба; девочка, у которой был второй шанс, слишком ценный, чтобы его упустить; девочка, которой суждено было вырасти и достать до облаков. Однако я была слишком тупа, чтобы понять, что крыльев у меня давным-давно уже нет и я больше никогда не смогу летать. Моя рука расплавилась, как воск, который никогда больше не затвердеет.
Я еду по небольшому шоссе, всего четыре полосы шириной. Между мной и машинами, которые проносятся мимо в противоположном направлении, почти нет расстояния. Если я чуть-чуть поверну руль, дело будет сделано – и я наконец почувствую тот удар, который каким-то образом пропустила, когда много лет назад выпала из окна. Я вижу, как на меня надвигается грузовик, набирая скорость, которая, казалось бы, невозможна для такого громоздкого транспортного средства. Мой взгляд встречается с его фарами, которые направлены на меня, как пара зловеще горящих глаз. Мы как будто узнаём друг друга, ощущение дежавю электрическим разрядом пробегает по телу и отдается в запястье, где сосредоточена вся боль. Грузовик подозрительно косится на меня, призрак из мира кошмаров.