Элиза замирает рядом со мной, а затем, обладая более тонкой интуицией, бросается к матери. Я быстро иду в их сторону, но не успеваю приблизиться настолько, чтобы расслышать слова мамы Элизы, от которых моя подруга сгибается пополам, падает на тротуар и хватается за волосы. Ее мама присаживается на корточки и неловко гладит дочь по спине, но Элиза отталкивает ее.

– Ты же его ненавидела! – слышу я ее слова, когда подхожу ближе, и каким-то образом понимаю, чтó произошло.

Подробности станут известны мне позже. Запрещенные вещества в его крови, отсутствие тормозного следа, что указывает на то, что он потерял сознание или, возможно, у него случился припадок, машина, врезавшаяся в дерево, – эти факты я соберу в общую картину в последующие дни, но уже на парковке понимаю все и сразу с кристальной ясностью еще до того, как мама Элизы прошепчет мне на ухо новость о том, что Эрик мертв. Я чувствую приступ головокружения, вижу призрачный грузовик, встретившийся со мной взглядом своих фар. Так вот в чем дело. Он ехал за Эриком, а не за мной.

– Сможешь отогнать ее машину к своему дому? – спокойно спрашивает меня мама Элизы. – Мы заберем ее завтра.

Не дожидаясь ответа, она кладет мне в карман связку ключей, а затем тянет Элизу за локоть, помогая ей встать. Кажется, мама Элизы настолько хорошо владеет собой, что могла бы просто поднять дочку и засунуть в багажник, если бы это понадобилось.

– Элиза… – говорю я, и она, все еще обхватив голову руками, поднимает на меня взгляд.

Она ждет, что я скажу что-нибудь подходящее в этот единственный в своем роде момент. Но в голове у меня пусто. Мне не хочется повторять обычные идиотские фразы, которые люди говорят, когда кто-то умирает, и я не знаю, как объяснить, что это должна была быть я, а не Эрик. Так что мы стоим молча, пока мама Элизы не открывает пассажирскую дверь и осторожно не вталкивает Элизу внутрь.

– Спасибо, Анна, – говорит мама Элизы, прежде чем сесть за руль и завести двигатель, хотя я не заслуживаю благодарности.

Технически мне запрещено садиться за руль, мои права аннулированы на шесть месяцев после недавних трюков на шоссе, а бандаж на запястье затрудняет управление. Несмотря на это, мне удается благополучно довезти монополемобиль до своего дома. Когда я переключаюсь с кассеты, которую слушала Элиза, на радио, оказывается, что она настроила его на волну с классической музыкой. Это удивительно трогательная мысль – неужели Элиза слушала «скучную музыку» ради меня? Впрочем, если дело касается Элизы, кто может знать, о чем она думает на самом деле?

* * *

Я хочу пойти на церемонию прощания, чтобы поддержать Элизу. По дороге папа, который подвозит меня туда, спрашивает, все ли у меня в порядке. За этими словами, очевидно, скрывается намерение сделать все правильно, как и подобает хорошему отцу, поэтому я решаю позволить ему помочь мне. Таким же образом я пыталась подыграть родителям в первые дни после концерта, но с переменным успехом.

– Я в порядке. Но не хочу ляпнуть что-то не то. В смысле как считаешь, что мне сказать, чтобы не стало еще хуже?

– Да уж, это непросто, – отец морщится и, прищурившись, смотрит на дорогу.

На мгновение мне кажется, что, наверное, это все, что он может сказать по этому поводу, но потом он продолжает:

– Когда умерла бабушка, мне хотелось, чтобы люди сказали, что будут помнить ее, понимаешь? Я хотел знать, что она важна для них и что я буду не единственным, кто сохранит о ней память. Может, ты скажешь что-нибудь такое же об Эрике?

Я прислоняюсь головой к холодному стеклу машины и закрываю глаза. Совет хорош, если не считать того факта, что Эрик мне на самом деле не нравился. Впервые мне приходится сталкиваться с таким противоречием: тебе может быть абсолютно плевать на кого-то, и все же просто по-человечески ты не хочешь, чтобы однажды он был стерт с лица Земли одним рывком автомобильного двигателя. Даже если бы каждый раз, закрыв глаза, я не видела перед собой скорбное лицо Элизы, я все равно не хотела бы, чтобы в ткани Вселенной образовалась дыра размером с Эрика.

– Возможно, самое лучшее, что можно сделать, – это сказать что-то очень простое, – говорит папа, все еще стараясь быть полезным.

– Ладно, – киваю я, выходя из машины. – Спасибо. Я сама доберусь домой.

– Анна, – окликает он, наклоняясь, чтобы посмотреть на меня, прежде чем я закрою дверь. – Не беспокойся о том, что нужно говорить только правильные вещи. Ты хороший человек, и люди это чувствуют. Этого достаточно.

Я машу ему рукой, когда он уезжает, и чувствую к нему легкую жалость. Это общая родительская слабость – думать, что весь мир видит твоего ребенка так же, как ты.

Я никогда не встречалась с мамой Эрика, но сразу же узнаю ее, потому что она точная копия сына. Не могу заставить себя подойти и заговорить с ней, протиснуться сквозь печальную очередь людей перед гробом и в отчаянии оглядываюсь, не зная, куда податься. Комната полна незнакомых людей. Группками стоят ребята из школы Эрика. Элизы нигде не видно. Я неловко стою в углу, пытаясь придумать, что делать с руками.

– Держи, – произносит голос, и, когда я оборачиваюсь, Лиам протягивает мне бутылку воды. – Ты даже на похоронах выглядишь как дежурный по школьному коридору.

– О! – Гляжу на бутылку так, словно это скорпион.

Я знала, что он будет здесь, но, представляя себе эту сцену, надеялась, что буду слишком занята, утешая бьющуюся в истерике Элизу, и, возможно, вообще избегу необходимости с ним разговаривать. Осознав, что все еще тупо смотрю на бутылку, выхватываю ее у него из рук.

– Так лучше? – спрашиваю я, держа бутылку в вытянутой руке прямо перед собой. – Уже выгляжу круче?

– Намного, – говорит он. – В таких обстоятельствах очень важно круто выглядеть.

Следующую фразу я произношу быстро, не дав себе возможности струсить или слишком долго об этом раздумывать:

– Мне действительно очень жаль Эрика, и я говорю это не просто как какую-то дурацкую вежливую вещь, которую должна сказать. Знаю, что он был твоим другом и другом Элизы, и хотя я не очень хорошо его знала, но очень-очень хотела бы, чтобы ничего этого не случилось.

Лиам дожидается паузы в моем бурном словоизлиянии, внимательно меня разглядывая. Делает глоток из своей бутылки с водой, прежде чем сказать:

– Хорошо. – И, помолчав, добавляет: – Круто, что пришла.

Совет моего отца не усложнять оказался не так уж и плох, поэтому я делаю глубокий вдох и перехожу к следующему пункту. С таким же успехом можно покончить и с этим.

– И я сожалею… о случившемся на концерте. Это было совершенно неуместно, и все, что я могу сказать в свое оправдание, это что в тот момент у меня многое пошло не так, и, наверное, я на мгновение потеряла рассудок.

– Ты уже извинилась, – говорит он.

– Да?

– Да, я помог тебе спуститься вниз, прежде чем ты сбежала, и ты извинилась тысячу раз.

– Я совсем этого не помню.

– Думаю, тебе было очень больно. – Лиам пожимает плечами. – Я говорил тогда и скажу сейчас. Тебе не нужно извиняться.

Не знаю, что и понимать под этим пожатием плечами – как будто женщины падают в его объятия и целуют его каждый раз, когда он оборачивается. И все же испытываю огромное облегчение.

– Но вообще не могу оценить твой выбор партнеров для поцелуев. В тот раз я вел себя как придурок. – Он морщится, как будто собирается намеренно уронить что-то тяжелое себе на ногу. – Элиза – самостоятельный человек, это правда, но ты только пыталась быть ей хорошим другом. Так что, наверное… извини.

– Извинения приняты.

– Видимо, мне следовало быть более внимательным к Эрику.

– О, Лиам, не надо. Ты же не думаешь, что мог бы что-нибудь…

Лиам только отмахивается:

– Все в порядке. Нам не обязательно это обсуждать. Из всех людей точно не тебе убеждать меня, что я хороший человек. Прости, что вмешался в твои дела, когда ты сделала то, что, по-твоему, было необходимо. Вот и все.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому медленно отвинчиваю крышку бутылки и делаю долгий глоток. В другом конце комнаты появляется Элиза со своими родителями. Она не бьется в истерике, хотя ее лицо опухло от выплаканных слез. На ней неброское черное платье, но в придачу – широкополая черная шляпа, лихо сдвинутая набекрень. При виде этой шляпы мне почему-то становится легче: даже в трагических обстоятельствах Элиза остается собой.

– Кстати, – киваю я в их сторону. – Мне нужно к ней. Спасибо за воду.

Я уже собираюсь уйти, но останавливаюсь, когда он произносит мое имя. Обернувшись к нему, я впервые за сегодняшний день вижу его целиком и не могу не заметить, как он красив в своем темно-сером пиджаке.

– Мне понравился поцелуй, – говорит он, и я чувствую, как кровь громко и неприятно стучит в ушах. Я вспоминаю этот поцелуй, именно так, как боялась вспоминать о нем в течение всех этих прошедших недель: ощутимую близость Лиама, мягкую форму его губ, чувство безмятежности, как будто мир замедлил вращение вокруг своей оси. – И когда я действительно задумался об этом, то наконец вспомнил тебя. И то время, когда мы были детьми. Как записывали втроем радиопередачу.

У меня перехватывает горло. Я так сильно хочу сбежать, но знаю, что будущая я никогда не прощу себя, если не воспользуюсь этим шансом прямо сейчас.