– Да нет никакой саспыги. Это выдумка. Легенда. Сама подумай: откуда в наших краях взяться животному, о котором никто никогда не слышал?

– Так расскажи, – просит Ася. Она мне не верит, и настроение скормить ей придуманную на ходу историю тут же испаряется.

– Давай еще воду поставлю. – Я тянусь к костру, но Ася загораживает чайник рукой.

– Вы весь поход байки травили, – раздраженно говорит она. – Про бабку Агапку, про девочку с пакетом, про Белого Спелеолога… Ты лично убеждала людей, что бурундуки в голодный год прокусывают туристам яремную вену и высасывают кровь, – под ее суровым взглядом я прикусываю щеки изнутри, едва удерживая глупую ухмылку. – Так в чем проблема? Если это байка – почему ты не хочешь ее рассказывать?

– А зачем? Я тебя развлекать уже не обязана, – огрызаюсь я. – Это не для туристов. Для внутреннего употребления, понятно?

– Понятно. Так и вижу, как вы с Геной и Константином сидите кружком и сказки друг другу рассказываете. И Александр тут же, внимает… Картина достовернее некуда.

Я невольно усмехаюсь: да уж, картина. Горелая кукла уютно устроилась на Асиных коленях и тоже как будто ждет, когда я заговорю. Я думаю: какой смысл пытаться впихнуть саспыгу в слова? В лучшем случае будет непонятно, в худшем – выйдет вранье. Думаю: Ася тоже решила, что слова никуда не годны, и вот мы здесь.

– Ну, зачем утрировать, – неохотно бормочу я. – Там кто-то упомянул, там – пошутил, там – спьяну подробностей добавил… Ну саспыга. Животное такое. Очень редкое, десятками лет может не попадаться. Хитрое, быстрое и почти невидимое – сливается с камнями. Не опасное, не в этом дело… Она морочит, понимаешь? Стоит оказаться рядом – и крыша едет, перестаешь понимать, кто ты, где ты и зачем. Видишь всякое… нехорошее. Очень трудно добыть.

– Что значит «добыть»? – перебивает Ася.

– Убить и съесть, – сухо объясняю я. Ее рот округляется маленькой буквой «о», и ноздри над ним как две точки.

– Зачем?

– А затем, что, во-первых, вкусно, ничего вкуснее не бывает. А во-вторых – ну, она вроде как удачу приносит. Типа кто саспыгу ел – тот от всех печалей освободится, так говорят…

– А это точно хорошо? – с сомнением спрашивает Ася, и я пожимаю плечами. – Извини, но звучит как описание наркоты. И вообще, камень по башке тоже освобождает…

Я снова пожимаю плечами. Отпиваю остывший чай, смачивая пересохшее горло.

– А дальше? – спрашивает Ася.

– Что – дальше? Просто вот такая саспыга. А ты что, сюжета хотела? Драмы?

– Я хотела понять, чего ты так боишься.

Она вздыхает, наклоняется к костру, сдвигает к центру прогоревшие посередине сучья. Поддергивает рукава, чтобы не мешали, и я вижу на ее покрытых гусиной кожей запястьях багровые полосы расчесов. Думаю: она не хотела ничего объяснять, и вот мы здесь.

– Ладно, – говорю я и сглатываю. В горле опять сухо. – Ладно. Есть приметы… ну, чтобы узнать, что она ходит где-то рядом. Приметы… – Я прикрываю глаза. – Людей вдруг в тайге забывают ни с того ни с сего. Мертвые кони к табуну прибиваются как ни в чем не бывало. – Я моргаю, глядя в огонь. Не хочу видеть ее лицо. – Люди всякое странное творят… Знаешь, с твоей группой Санька должен был идти, но он ногу повредил – устроил ночные скачки с Генкой по пьяни. Очень тупо. В общем-то, даже для них странно.

– Страннее, чем наши кони, – с серьезным видом кивает Ася, и у меня вырывается смешок. – Мертвецы воскресают? – почти деловито спрашивает она, и я мотаю головой.

– Нет, такого не слышала. Мертвец, уж извини, на твоей совести… – я осекаюсь, почувствовав короткое головокружение.

(…на кровати в своей комнатушке в «Кайчи», в руке надкусанное яблоко – Аркадьевна вчера привезла снизу целый ящик. От мокрых волос пахнет шампунем. Экран телефона светит в глаза. Надо отправить сообщение, я тороплюсь, пока туристы не доели остатки трафика, но не могу набрать текст, какие-то проблемы с раскладкой, и я, суетясь и все больше раздражаясь, копаюсь в настройках…)

– Что-то вспомнила? – с интересом спрашивает Ася, и я качаю головой.

Осторожно говорю:

– Ты, наверное, очень хотела, чтобы Панночка оказался жив.

– Конечно хотела! – вскидывается она. – Я же говорила: от живого можно было уйти, а теперь… – она безнадежно машет рукой. – Значит, по всем приметам получается, где-то ходит саспыга?

Я хочу сказать: подумаешь, приметы. Ничего это не значит. Но я устала врать, и все, что я собираюсь сказать, заранее написано у меня на лице. Ася морщится:

– Только не начинай опять выкручиваться. Значит, саспыга. Волшебный зверь. Ух ты… – Она на мгновение замолкает, мечтательно улыбаясь сама себе, потом хмурится: – Добыть, значит, да? Ну конечно, что же еще. – Я отвожу глаза и принимаюсь поправлять костер. – И что, в самом деле так вкусно? – спрашивает Ася.

Я думаю: да, это очень, очень вкусно, с ума сойти как вкусно – в буквальном смысле, ум отъесть – слышала? это про саспыгу. И да, я до сих пор тоскую по этому вкусу, все тоскуют, кто хоть раз попробовал, но, но… Это дико и неуместно, но у меня вдруг начинает течь слюна – струйками брызгает под языком, проступает в уголках губ, и я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не выдать себя, вытерев рот.

– Что-то ты не похожа на человека, освобожденного от всех печалей, – пристально щурится Ася.

– Я нарушила правила, поэтому все пошло не так, на меня просто не подействовало. Сломала игру – знаешь, как это бывает? Причем игру, которую сама же и затеяла… – Ася вопросительно приподнимает брови, но я не собираюсь объяснять. – Я думала, будет интересно, а оказалось мерзко. Я бы и не узнала, как это мерзко, но любопытство… Я же здесь приблудная, помнишь? Пялюсь на то, про что всем понятно, что пялиться на это не надо. Оказалось, это было правило – не вникать… в детали.

– А ты… – подталкивает Ася.

– Слушай, если бы я знала, не стала бы. Никто бы не стал.

– Играть или вникать в детали?

Я скусываю кожицу с губы. Это моя кровь, ее вкус, ничего особенного. Все в порядке. Я не обязана отвечать, не обязана продолжать разговор. Я уже жалею, что вообще согласилась разговаривать, и уже не помню зачем… Ася вдруг тихо ахает, и я чувствую, как земля, покачнувшись, начинает медленно и неумолимо расползаться под ногами. Замолчи, думаю я, заткнись, хватит…

– Ты не боишься! – негромко восклицает Ася. – Ты… тебе стыдно!

Я молча смотрю в ее бледное мальчишеское лицо; мои губы мелко дрожат, они кажутся горячими и распухшими, но я знаю, что она не заметит, слишком погружена в свое тихое ликование: решила задачку! Наверное, в начальных классах была отличницей, сидела за первой партой, всегда поднимала руку. Я молча смотрю в ее темные глаза и представляю, как встаю – резко, прямо сейчас встаю – и ухожу прочь. Куда? Проверить коней. Умыться. Рассмотреть скалы. Да мало ли, посмотреть хотя бы, куда дальше идет тропа. Но я представляю и то, как лазаю вокруг скал, и меня видно от костра, и что ни делай – не избавишься от нарочитости; представляю, как каждое движение становится скованным и как это выводит из себя. Я представляю, как ухожу вниз, за деревья, и там рыдаю и рычу от бессильной ненависти. Представляю злобную радость от мысли, что ей тревожно без меня, и застилающую глаза ярость от одной только тени мысли, что, может, вовсе не тревожно, может, даже и хорошо; и зудящее беспокойство – как она там одна, и злость на себя за это беспокойство. Я представляю, как, высморкавшись и умывшись, возвращаюсь – рано или поздно, может, уже в сумерках, но возвращаюсь, и нос у меня распухший, а глаза красные, а если и нет, все равно – отвратительно жалкое возвращение с жалко поджатым хвостом…

Я представляю, как посылаю ее нахуй перед тем, как уйти.

Как мой кулак впечатывается в ее скулу.

И, воображая все это, продолжаю молча смотреть ей в глаза и ждать, и под моим взглядом ее лицо наконец сминается, становится несчастным и испуганным, комкается от смущения и страха.

– Прости, меня занесло, – хрипло говорит Ася. – Не знаю, зачем я к тебе прицепилась. Я не хотела. Я не этого хотела… Прости…

– Ничего, – говорю я. – Проехали.

Она еще пару секунд виновато моргает на меня и понуро отворачивается. Вот теперь – теперь можно уйти. Я встаю и сгребаю грязную посуду. Заодно прихватываю и чайник.

– Я другое имела в виду! – отчаянно выкрикивает Ася, и я киваю. Говорю:

– В костер подбрось, пока не погас…

…Я долго начесываю твердый лоб Караша, так что с него летят мелкие шерстинки. Поправляю веревку Суйлы, нелепо обмотавшуюся вокруг толстого пучка травы. Необычайно тщательно мою посуду, а потом так же старательно оттираю сажу от рук – так долго, что они теряют чувствительность. Набираю чайник – не абы как, а под взбитой, пенистой струей, падающей с маленького порожка.

Все это время я остаюсь очень спокойной. Она меня раскусила? Чушь, нечего раскусывать. И некому. Какая разница, что она обо мне думает? Через год я ее даже не узнаю и, если она вдруг снова объявится в «Кайчи» – почему бы и нет, – буду подслеповато щуриться и выразительно собирать лоб в складки, а потом смущенно попрошу напомнить какие-нибудь детали. (О, ей будет что напомнить… так, сюда я думать не собираюсь.) Чужой человек, случайно свалившийся мне на голову. Глупые обстоятельства, создающие иллюзию – и только иллюзию – близости. Мне надо ее вернуть, и все. Мне не надо нравиться ей и не надо дружить. Это утешает, и я остаюсь спокойной, намывая посуду и себя, погрузившись в звонкую болтовню воды. Я очень спокойна, но все-таки недостаточно спокойна для того, чтобы вернуться и разговаривать с ней и тем более чтобы с ней молчать.