Чайник оставляю на бережке: захочет – найдет.

* * *

Скалы совсем близко. Груда камней вокруг поросла мелким колючим кустарником: можжевельник, и барбарис, и курильский чай, усыпанный золотыми цветками (скорее всего, единственное золото, которое здесь есть). Черная смородина с еще блестящими, липкими листочками – отщипываю несколько верхушек в карман. Карабкаюсь по курумнику, приближаясь к кольцу из обломанных столбов. Натыкаюсь на камень, сплошь оплетенный чабрецом. Несколько веточек в карман, к смородине. Чай перед сном будет отличный.

Я перешагиваю на следующий камень, и опора уходит из-под ноги. Раздается гулкий удар, когда камень, качнувшись, ударяется о соседний валун. Взмахнув руками, я торопливо переступаю на следующий, на вид такой надежный, поросший мелким баданом, но он выкручивается из-под меня, наклоняясь чуть ли не под прямым углом. Я заваливаюсь на бедро – медленно, почти задумчиво; нога соскальзывает в щель, и я едва успеваю отдернуть ее до того, как освободившийся от моего веса обломок возвращается на место. Еще один удар раздается прямо подо мной – гулкий, объемный, гуляющий звук.

Несколько секунд я полулежу, опираясь на локоть, поджав ноги, – жду, когда огромный скользкий ком в горле перестанет трястись и толкаться и снова получится дышать. Где-то глубоко внизу журчит вода. Похоже, я залезла на край гигантской ямы, доверху заполненной обломками, – и эти камни, хоть и пролежали здесь, наверное, сотни лет, так и не устоялись, не притерлись, не обрели равновесие. Я осторожно поднимаюсь на четвереньки, и обломок подо мной – то ли еще огромный камень, то ли уже маленькая скала – тихонько уходит из-под ладоней. А может, просто кружится голова. Отсюда уже хорошо видно скалы-столбы – шесть останцев, нестройно окружающих одну скалу повыше. Все пространство между ними должно быть завалено обломками, но вместо этого там дико зеленеет ровная лужайка с короткой травкой – такая вырастает на вытоптанной, выбитой земле, которую наконец оставили в покое. Зелень такая яркая, что режет глаза, и я смаргиваю проступившие слезы. Воздух между скалами дрожит и переливается, как будто на лужайке разложены невидимые костры… или проход между скалами задернут невидимой живой занавесью. Или воздух там заменен на иное вещество, растворяющий тело и душу газ, от которого не спасет никакая химзащита, газ со сладким привкусом тления, навевающий сны, от которых можно проснуться только в другой сон…

Я сглатываю, и сухое, как бумага, горло сводит от боли. Мои глаза становятся большими и холодными, твердыми, как камешки на дне реки. Сердце бухает в ушах. Я думаю: сюда нельзя было приходить. Ясно же было, что сюда нельзя приходить, еще тогда, когда мы с Ильей, два идиота, придумывали, как пройти, сочиняли, кого позовем с собой, – как мы еще тогда не поняли, что сюда нельзя, нельзя…

Я с силой зажмуриваюсь, отворачиваюсь от этого ядовито-заманчивого пятна и медленно, придерживаясь за ближайший кустик, поднимаюсь на ноги. Выпрямляюсь, затаив дыхание. Надо пройти – пропрыгать – метров пять, и я снова окажусь на безопасной поляне. Надо быть очень внимательной, и тогда все обойдется – в конце концов, сюда же я забралась. Надо просто, ну… извиниться за свою непонятливость. Может быть, я еще не сделала ничего по-настоящему запретного. Может, меня выпустят. Я ведь не знала, правда?

(правда?)

Я делаю первый шаг, качаю ступней перед тем, как перенести на нее вес. Вроде бы все в порядке. Еще один. Камень подается под ногой, но тут же замирает в новом равновесии. Внизу, в щелях и лабиринтах завала, с рокочущим шорохом осыпаются потревоженные камешки. Я представляю, как камни подо мной приходят в движение, складываются, как в тетрисе, заполняют пустоты, наконец обретая равновесие; представляю, как становлюсь частью этого равновесия. Сердце бьется во рту, сердце вбивает в рот вкус металла, крови, мяса, самого вкусного на свете мяса. Я опять кусаю губу, чтобы ощутить вкус своей – не чужой – крови, а потом в несколько отчаянных прыжков

(я лечу

смотри я лечу теперь неважно)

одолеваю остаток расстояния.

Под ногами твердая, неподвижная, поросшая травой земля. В последнем прыжке меня разворачивает к скалам. Несколько мгновений я смотрю на них, охваченная тоской, а потом скользящими шагами иду прочь. Я боюсь отрывать от земли ноги, боюсь потерять равновесие, боюсь, что потеряю сознание, – сердце колотится так сильно, что от его ударов темнеет в глазах. Надо торопиться – не знаю зачем, но я страшно боюсь опоздать и в то же время понимаю, что уже опоздала, и ничем не отогнать это возникшее из ниоткуда чувство необратимости.

Я, наверное, все-таки отключаюсь, потому что со следующим шагом обнаруживаю себя уже посреди ручья, балансирующей на выступающем из воды камне. Сознание появляется разом и целиком, на несколько мгновений опередив включение фильтров. Я вижу каждый блик и пузырик в воде, мимолетно наслаждаюсь ее прозрачностью и ощущаю ее прохладную влагу. Слышу звонкое журчание каждой струйки, и как переступает с ноги на ногу Суйла, и как жует Караш. Чую запах примятой травы, навоза в свежей куче, влажного мха, остатков карри, испачкавших лист манжетки, пока я мыла посуду, чую стебель дягиля, сочно хрустнувшего под ногой, и черные клубы едкого дыма, валящего от костра…

Может, пакет какой-нибудь решила сжечь, уговариваю я себя на ходу. Бутылку пластиковую. Может, мокрый носок уронила или сапог – точно, хотела досушить сапоги и подпалила, дура, поэтому воняет резиной, и как она теперь без сапог, кажется, у меня был скотч… Я почти бегу, и вода из переполненного чайника – когда только успела схватить – ледяными шлепками выплескивается мне на штаны. Я знаю, что скотч не нужен – не поможет, теперь ничего не поможет.

Но все-таки бегу.

* * *

…Маленькие языки пламени облизывают резину. Черный, непроницаемый дым поднимается к Асе, но она не пытается отодвинуться, даже не морщится – просто смотрит в костер. Лицо куклы плавится, превращается в кипящую черную жидкость. Пламя жадно лакает из луж ее глаз, и остатки одежек взлетают хлопьями пепла, легкими, как перышки.

Я думаю: ну вот, я ведь мечтала, чтобы она заткнулась. Почему же так хочется заплакать?

9

9

Обработанная кожа может не разлагаться десятки лет.

Караш сопровождает в подземный мир и помогает в возвращении души. При падении у Караша изломалась спина, и он удержался только в коже, как в мешке, поэтому его называют тонкотуловищным.

У саспыги цепкие лапки и легкое тело, поэтому она может ходить по самым крутым склонам.

Жирная сажа забилась в каждую пору, каждую складочку, глаза опухли и сощурились от дыма, голова тоскливо поникла, и теперь Ася выглядит не как Ася, а как древняя алтайская старушка, сморщенная и сгорбленная. Мне хочется, чтобы она умылась. Мне хочется оттащить ее к ручью и самой оттирать ее щеки, плескать ледяной водой, пока Ася не вынырнет из-под этой маски обратно. Трясти ее за плечи, пока не скажет хоть что-нибудь, а потом трясти снова, пока глаза не станут осмысленными, пока не начнет огрызаться и приставать с неприятными вопросами. Схватить за руки и держать, чтобы перестала в кровь раздирать себя ногтями, прекратила колупаться…

Вместо этого я тихо спрашиваю:

– Зачем?

Получается почти жалобно. Бессмысленно жалобно: я знаю, что она не ответит. Она пожимает ссутуленными плечами, и я уверена: это все, что я теперь могу получить. Но Ася все-таки открывает рот:

– А смысл ее с собой таскать? Только мешает в кармане. – У меня, наверное, изумленный вид. Ася смеется: – Ты так смотришь, будто она волшебная. Уж не знаю, что ты вообразила, но это только кусок горелой резины. Ты ведь знаешь, что это даже не моя кукла, а просто похожая? Скажи, что знаешь, а то мне не по себе уже. Тебе еще дорогу искать, для этого здравый ум, наверное, нужен…

Я встряхиваю головой, отгоняя наваждение. И правда – что я вообразила?

Ася осторожно вынимает из моей руки чайник, принимается пристраивать его над огнем, и ее рука дергается. Вода расплескивается по горящим веткам, с шипением взбивая тучи пара и воняющей резиной золы. Ася кашляет, смахивает с рукавов крупные хлопья пепла. Они похожи на перышки, думаю я. А ведь она меня почти убедила. Так хотелось поверить, что все в порядке.

Она стряхивает пепел с волос, и ее рука снова дрожит, крупно, как шкура нервного коня – коня, который точно знает, что его могут съесть. Не делать резких движений… Но когда Ася заговаривает, ее голос звучит почти светски.

– И как тебе скалы? – спрашивает она, внимательно рассматривая чайник. Я вспоминаю про скалы, и мне становится совсем плохо. Объясняю себе: это потому, что очень хотелось туда залезть, а не вышло. Только поэтому.

– Так себе, – отмахиваюсь я. Ася бросает на меня быстрый взгляд, и я принимаюсь тараторить: – Ничего, завтра выйдем под Альбаган, там такие виды, челюсть падает. Там озера видно сверху, одно прямо на горе, как ступенька, и всегда синее, такого насыщенного индиго, а мимо пойдем – там есть камень, я тебе покажу, весь в кустах багульника, он в тени, позже обычного цветет, как раз сейчас… А потом…