Асю забрала саспыга. Не знаю как: заманила, спихнула, напугала и заставила оступиться. Ася боялась, а я так самоуверенно отмахнулась от ее страхов, но я же ничего не знаю о саспыгах, кроме того, что их мясо вкусно, всепоглощающе вкусно

(освобождает от печалей)

и что люди готовы пойти на многое, лишь бы его добыть. И я знаю, что мясо саспыги – то, что приносят, чтобы разделить на всех; оно должно достаться каждому, потому что так правильно. И вот что я сделаю: я выслежу саспыгу. Я найду Саньку и помогу ему. Я не смогла спасти Асю, не сумела ее вернуть, все, что я делала в последние дни, оказалось бессмысленным, но мясо саспыги все исправит. Если я вернусь с саспыгой – все будет не зря…

Я вдруг ощущаю спиной дрожащее марево над зеленой лужайкой. Густой, как бульон, воздух, пробуждающий голод. Гниющие вещи, брошенные среди камней. Понимаю: надо уходить, я не могу больше быть здесь. Пора валить прочь от этой свалки.

Но одно дело все-таки осталось.

…Я неторопливо бреду по тропе в сторону стоянки, высматривая хороший камень. Только не кварцит, он слишком гладкий, маркеры держаться не будут, и вообще на белом рисовать скучно. Я отбрасываю ногой пару булыжников. Третий подскакивает и глухо ударяется о землю, и Караш с Суйлой, напуганные звуком, разом вздергивают головы. Они смотрят на меня, как на неведомого зверя, словно не знают: то ли им пугаться, то ли любопытствовать. На их мордах явно читается удивление. Они даже жевать перестают.

– Чего пялитесь? – мрачно буркаю я. – Не ждали?

Кони смотрят еще несколько секунд; потом Караш длинно вздыхает, фыркая и встряхивая челкой, и снова принимается за еду. Вслед за ним отворачивается и Суйла.

Наконец я нахожу подходящий камень. Кони больше не обращают на меня внимания, пока я неловко – нога начинает болеть всерьез – ползаю по земле: один маркер в руке, два в зубах. Я рисую куропатку, окруженную кучей птенцов, одинаковых, в черно-рыжую полоску кружочков с клювиками и лапками-палочками. Все такие пухлые, веселые, целые. Я обрамляю их треугольниками и группами точек.

Распрямляюсь, потирая поясницу и кренясь набок: опираться на ногу уже больно. Сейчас бы тех таблеток, которыми накормили после скачек Саньку… Поляна зеленым языком свисает в далекое ущелье. С одной стороны – кедрач и перевал, с которого мы с Асей пришли сто лет назад. С другой – белые скалы и расщелина, в которую, наверное, должны были уйти вместе, да только со мной что-то не заладилось. Вот и все. Рассчитывать чужие силы больше не надо, примеряться к чужой усталости – тоже. Могу уехать прямо сейчас. Выпью кофе, выкурю еще одну сигарету и свалю.

…А тропа, между прочим, упирается в курумник, словно даже звери заканчивают свой путь на отравленной зеленой лужайке. Никаких развилок, никаких следов в обход. Придется выбираться вслепую, и черт знает, чем это может закончиться.

Но меня это не волнует – волноваться мне больше не за кого.

* * *

Костер давно должен был прогореть, но над стоянкой поднимается прозрачный дымок, его запах мешается с чем-то вкусным, и кто-то, полускрытый кедровыми ветвями и жимолостью, бродит вокруг огня, позвякивая посудой. Дыхание перехватывает, и внутренности обращаются в трепещущую невесомость.

– Да чтоб тебя! – ору я и пускаюсь бегом. Ушибленная нога подламывается, и я заваливаюсь на задницу. Я сижу в мокрой траве, смеюсь и размазываю по лицу пыль, сажу и слезы. Несколько секунд рыдаю, по-настоящему, не сдерживаясь, а потом снова хохочу и хлюпаю носом. Вот же дура, думаю я. Дура, паникерша, истеричка, мозгов нет – считай, калека, и не пора ли засунуть воображение куда подальше? Я снова смеюсь, всхлипываю и кое-как поднимаюсь на ноги. «Блин, Аська, напугала до усрачки», – бормочу я и торопливо хромаю к костру.

Запах вкусного становится сильнее, а фигура, бродящая вокруг огня, увеличивается, разбухает, огрубляется. Я все еще верю, что это Ася, но какая-то часть меня знает, и внутри уже не счастливый вакуум – ледяной свинец. Разочарование вдавливает меня в землю тяжкими ладонями. Ноги начинают волочиться, а руки, заранее растопыренные для неловких объятий, безвольно повисают. Этот запах. Тошнотворный, приторный запах какао…

Я медленно и беззвучно подхожу к костру, но сидящий спиной ко мне Панночка чует. Панночка оборачивается, и его заранее приготовленная улыбка тает. Наверное, он тоже чувствует себя придавленным, обнаружив вместо Аси – меня, и эта мысль вызывает холодную мстительную радость. Панночка встает, досадливо морщась, как будто распахнул дверь любимой, а обнаружил за ней полузнакомую докучливую соседку. Сейчас спросит, где Ася, и тогда я взорвусь. Я прикрываю глаза; под веками плывет синее пламя, в ушах стучит, будто разлетаются по лесу пластиковые осколки спаленного телефона. Спаленного телефона, разряженного телефона… Я вдруг понимаю, что расспрашивать меня Панночке незачем: если верить Асиной теории, теперь-то он до нее добрался. Я пытаюсь представить, как могут выглядеть отношения двух мертвецов, и бросаю попытку. Потом думаю: ничего у него не выйдет. Не пройдет он через эту зеленую лужайку.

– Здрасте, – осторожно говорит Панночка. – А Ася?..

И я не взрываюсь. Я остаюсь совершенно спокойной. Равнодушной. Никаких эмоций Панночка больше не вызывает, ни плохих, ни хороших. Чем бы ни обернулась эта встреча, никакой роли у него не осталось. Просто раздражающий бессмысленный мертвяк. Бродит тут. Мало ли кто по тайге бродит.

– Ася там, – я мотаю головой в сторону скал. – Аси больше нет. Для меня. А для вас… не знаю, сами разбирайтесь. – Меня вдруг одолевает желание рассмеяться. – Но вряд ли вы ее там достанете.

– Что вы имеете в виду?

– Ася погибла. Разве вы не этого добивались? Ася мертва. Но, кажется, ей все-таки удалось от вас отделаться.

Панночка недовольно поджимает губы.

– Не понимаю, почему вы считаете, что ей надо от меня отделываться. И зачем вообще лезете в чужую личную жизнь. Что касается…

– Да уж больше не полезу, – обрываю я. Слушать Панночку невыносимо: говорит, как протокол пишет, как она его терпела… – Ася умерла, понятно? Ася лежит там под кучей камней… – мой голос плывет, горло сводит судорогой, и подбородок начинает ходить ходуном. Лицо Панночки тает, будто растворяется в воде, и я быстро и сильно провожу кулаком по глазам. Этого он не увидит. Не позволю.

– Нет-нет, – говорит Панночка таким тоном, будто разъясняет мелкое недоразумение. – Ася совершенно точно не мертва. Я бы знал.

– Ну конечно, – устало соглашаюсь я, – я все выдумала.

– Вы что, потеряли ее? – встревоженно спрашивает Панночка. – Или она прячется, а вы морочите мне голову? – Он цепко взглядывает мне в глаза и, видимо, понимает, что морочить сейчас я никого не могу. – Вы ее потеряли, – пораженно говорит он. – Поддержали в ее диких фантазиях, притащили сюда, а теперь потеряли… Завели ее…

– Завела? – ошеломленно повторяю я. – Притащила? Да вы охренели…

Панночка хмурится, и от этого становится заметна очерченная изгибами морщин вмятина на его лбу.

– Мне некогда с вами спорить, я должен ее искать, так что… – Он пожимает плечами. – Я тут какао сварил, – сухо добавляет он через плечо. – Это для Аси, но раз уж ее здесь нет, угощайтесь…

Дико – но он не стал пачкать чайник. Похоже, даже мертвецы могут учиться. Добыл где-то огромную жестяную кружку и примостил на углях. Ну и на том спасибо.

– Какао, – хрипло повторяю я, глядя в его белобрысый затылок. Он уходит, правда уходит. Опять идет ее искать. Даже теперь не хочет оставить ее в покое – теперь, когда загнал ее в такой угол, из которого – только головой вниз в ущелье… Он убил ее. Убил так же верно, как если бы толкнул в спину, когда она стояла на краю. Душил, пока она не сорвалась в попытке освободиться… «Да не в нем же дело», – раздается в голове раздраженный Асин голос, но я не обращаю на него внимания. Может быть – было не в нем, пока он был живой человек. Даже хороший, наверное, – Ася была умная, со сволочью бы не связалась. Но это в прошлом, и теперь он – мертвяк, заражающий мертвечиной все вокруг, и дело совершенно точно в нем – в ком же еще, больше здесь никого нет, – так что Асин голос я слушать не хочу. Не хочу отвлекаться от

(ненависть взбесившаяся тьма летит в лицо вспышка

ничего больше не важно

вцепиться бить грызть

это освобождение)

– Какао, блядь… – каркаю я ему в затылок. Такой выпуклый, хрупкий затылок. Не спуская с него глаз, я чуть приседаю к костру. Камни, заботливо выложенные Андреем Таежником, самого правильного размера, и один из них так хорошо – идеально – ложится в руку. Камень горячий, и это, наверное, больно, но я больше не чувствую никакой боли

(никакой печали

я лечу)

Камень вминается в белобрысые волосы, слипшиеся и посеревшие от грязи, вминается в серые перышки с мокрым хрустом. Панночка разворачивается, вскинув руки, и глаза у него огромные и такие светлые, что похожи на две луны, висящие в дневном небе.

– Вы чего? – изумленно спрашивает Панночка. – Вы…

Я замахиваюсь снова и вижу ужас в его глазах, и рада этому ужасу. Шоковая заморозка – надпись на пакете с фаршем, надпись на Асином лбу. Панночка падает на колени, загораживается ладонями, я ударяю его по рукам и, кажется, ломаю пальцы – под камнем что-то отвратительно, мокро хрустит.