Ладно, пусть будет рыжей. Рыжий на синем – выйдет коричневато-пурпурный, цвета не крови даже – скорее, мясного сока. Так даже честнее. Наверное, лучше начать с головы, я не хотела, я ни разу не видела ее (ведь правда?) и не знаю, как рисовать, но надеюсь, что рука сама как-нибудь ляжет, лишь бы…
…Ладно, пусть будет черной. Черным пятном на теле гор, черной дырой в ткани мира, отверстием, за которым плещется взбесившаяся тьма пусть будет черной пожалуйста пусть только будет…
Я отбрасываю последний маркер, поняв наконец, что саспыгу невозможно нарисовать. В груди ворочается камень с острыми гранями, раскачивается, взламывая решетку ребер изнутри, и боль сгибает меня пополам. Я утыкаюсь лицом в ладони, и они окунаются в горячую воду. Я плачу над своими маркерами, содрогаясь всем телом, не сдерживаясь больше, плачу так, что разрывается сердце.
III
III
1
1
Что-то большое, горячее, тяжелое наваливается на меня; нечто с кислым запахом зверя вминает меня в мягкое и сухо шуршащее, сдавливает со всех сторон. Я отбиваюсь, но оно сильнее, оно колючее и мохнатое, а я на самом деле – не я, я вон там лежу в стороне такой же мохнатой кучей, сухой и горячей, а та я, которая здесь, обливается потом от усилий, колючие перья лезут в лицо забивают рот это саспыга я – саспыга
бьюсь, выгребая из горячей темноты
темнота пахнет мертвечиной темнота густая как суп
Я выплываю на свет, мокрая и обессиленная. Мое тело втиснуто между двумя толстыми корнями. Подо мной согнувшийся лодочкой коврик; задубелые от грязи штаны перекручены вокруг ног. Что-то колет поясницу – ага, сухая хвоя, набилась, наверное, когда я сражалась с наброшенным на меня овчинным полушубком. Что-то давит на ребра – косточки лифчика. Насколько же мне было плохо, если я свалилась спать в одежде? И откуда взялся этот тулуп?
Все болит. Болит спина, колени, лицо, отдельно болит тяжелая, ставшая огромной икра, и страшно ноет при каждом движении правая ладонь. Я шевелю ею и едва не вскрикиваю, зато чувствую, что она обклеена пластырями.
Осторожно выглядываю из-под овчины.
– Ну наконец-то, – говорит Санька, – а то я уже не знал, то ли спускать тебя, то ли добить уже, чтобы не возиться.
– Шуточки у тебя… – ворчу я, убирая с лица влажные волосы. Голова еще не включилась, да и ракурс непривычный. – Мы вообще где?
– В Аккае.
– Опять…
Неподалеку притягательно журчит ручей. Можно представить, как он впадает в ручей побольше, а тот – в речку. А речка Аккая падает в ущелье и несется не в Катунь и не в Бию, несется она к невиданным белым скалам и исчезает в дыре в земле. Не грохочет веселым пенистым водопадом, а словно бы всасывается и разом, безмолвно исчезает… Кажется, я еще не проснулась.
Я с кряхтением сажусь, приваливаюсь спиной к стволу. Обнаруживаю рядом свою куртку, со стоном дотягиваюсь до нее – каждое движение вызывает боль. Не зря мучилась – сигареты и зажигалка так и лежат в кармане (осталось пять).
– Ничего не помню примерно с перевала, – жалуюсь я после нескольких затяжек, и Санька ухмыляется.
– Да ты спала на ходу. Как пришли, так и вырубилась прямо сидя, я тебя кое-как уложил.
Понятно. Куртку и сапоги решился с меня стянуть, и на том спасибо.
– Хорошо, что ты там оказался, а то я бы… – я пожимаю плечами. – А руку тоже ты мне заклеил? Спасибо.
– Что, у тебя кофе-то еще осталось? – спрашивает Санька, сдвигая вскипевший котелок.
* * *
Вода, много вкусной, прозрачной воды. Кофе. Сигарета (осталось четыре). Деревянное, перенапряженное накануне тело слегка расшевелилось, и теперь болят только синяки и ожоги. Я почти человек, только очень голодный.
– Ты-то что там делал? – спрашиваю я, и Санька закатывает глаза и прикрывает лицо ладонью.
– Не поверишь, – говорит он со смущенным смешком, – заблудился.
– Да ну!
– Да как-то замотался, там посмотреть, сям заглянуть, ну, ты поняла, – он отводит глаза и быстро проводит языком по губам. – Потом думаю: а чего, светло еще, дай-ка на голец поднимусь, она вроде как любит по гольцам шариться… Ну, влез в курумник, пока обходил – темно стало, как в жопе. А у меня же Бобик молодой еще, дороги не понимает. Ну и – тыкался, мыкался, плюнул и стал рассвета ждать, а то вообще непонятно было, куда идти. Покемарил там в камнях, замерз как собака – три дровины нашел, и те не горят. Как светать начало – поехал, глядь – ты откуда-то сверху вылезаешь… а кстати, откуда?
– А что б я знала. Значит, все ищешь?
– Ищу, – Санька с вызовом вскидывает голову. – Сама-то где шаталась? Спускалась, что ли? – Я, не успев подумать, качаю головой. – И на перевал вылезла – я вообще не понял откуда, там и тропы-то нет… Ты куда вообще делась давеча? И заводной у тебя… – Он бросает быстрый взгляд на поляну и, глотая звуки от смущения, торопливо выговаривает вполголоса: – Это же Суйла вроде.
– Сейчас очухаюсь маленько и расскажу, – бормочу я и нарочито отпиваю кофе. Рассказывать пока не хочется, надо еще решить, о чем говорить, а о чем лучше промолчать. Чтобы не смотреть на настороженного Саньку, окидываю взглядом стоянку. Как будто пытаюсь увидеть тень Аси; словно ищу ее отпечаток – в конце концов, мы провели здесь две ночи. Здесь должны остаться призраки…
Я резко выпрямляюсь и морщусь от боли в спине.
– А ты здесь так и стоишь, – говорю я и замолкаю, не зная, как спросить. Но спрашивать и не приходится: случившееся бродило в Саньке эти два дня, тронула – и полилось.
– Я, блин, приезжаю с лопатой, – говорит он, делано посмеиваясь, – тебя нет, жмурика, прикинь, тоже нет. Ну, думаю, зашибись: воскрес, значит, мужик, не так уж и приложился, как показалось. Решил, ты его вниз потащила, в больничку. Ну, думаю, надо догонять, он, может, вообще никакой, как ты одна управишься. Только обратно к конишке сунулся, слышу – в кустах щебурчит. – Санька передергивается. – Я туда глянь – и тут он выходит…
Санька на секунду замолкает, остекленевшими глазами глядя прямо перед собой, потом встряхивается и принимается поправлять костер.
– В общем, выходит такой, весь в кровище. Ну и дела, думаю, чуть живого туриста не закопали. Ну я его на заводного – и ходу вниз, не стал уже смотреть, куда ты там протерялась. Аркадьевна его в больничку…
– Ну Саня, – устало перебиваю я.
– Что – Саня? – он сердито поворачивается ко мне, выкатывает глаза, сверля меня бараньим взглядом. – Что Саня-то?
– Ты сразу понял, что он мертвый?
Санька оседает, как пена на размешанном супе.
– Ты от него свалила, да? – спрашивает он, подрагивая побледневшим ртом. – Когда он встал?
– Не совсем…
– А я свалил, – Санька пожимает плечами и натужно усмехается. – Лопатой ему по черепушке двинул и свалил, а черепушка-то у него – слышь – целая уже, типа заросшая, а я своими глазами дырку в ней видел, помнишь, аж мозги из нее лезли…
«Александр поступил со мной довольно странно» – так, кажется, сказал Панночка. Но я не вижу ничего странного.
– Как же ты вернуться решился?
– Да как-то… – Санька мнется. – Я-то сразу галопиной махнул, чуть коня не запалил, только у Замков оклемался. А тут же ладно – шмотки, а конишка заводной остался, одолженный ведь, я бы год расплачивался. Я еще подумал, мало ли, вдруг почудилось, бывает же, что чудится. Перекурил и поехал потихоньку обратно…
Я киваю. Мертвецы мертвецами, а чужой конь – это серьезно, да и седло стоит немало.
– Я бы выпил, да у меня кто-то спирт подрезал, прикинь? Панночка этот дожрал, наверное, пока я спал, поэтому башкой на камень и грохнулся. Что творится вообще – туристы у конюхов водку воруют, я бы понял – наоборот… – он растерянно качает головой. – В общем, приезжаю, а здесь, конечно, никого. Я уж собираться начал, а потом думаю: а хули уезжать? Стоянка удобная, а этот… ну ушел, наверное, да и хер бы с ним, тем более темнеет уже, чего потемну шататься…
Я снова киваю. Он бы побоялся ночевать на стоянке, где только что видел мертвяка, – любой нормальный человек побоялся бы. И от Замков сюда на самом усталом коне – пара часов, когда бы стемнеть успело? Только если он не поехал через Озера. Если через Озера – тогда все сходится.
– То есть выпить у тебя есть? – спрашиваю я, и Санька оживляется:
– Ну да, осталось маленько, одному-то скучно… А ты-то где была? Я думал, ты в Кучындаше давно, ты же все в баню рвалась.
Ничего, кроме ленивого любопытства, в его вопросе нет, и это странно, но я не сразу понимаю почему.
– Так я за Асей поехала, – после секундной паузы неохотно говорю я. Снова замолкаю, чтобы сообразить, что и как рассказывать дальше, но подумать не успеваю.
– Какой Асей? – переспрашивает Санька и тут же едва не вскакивает. – Забыл, – потрясенно говорит он. – Блин, Панночка же подружку искал, она же… а я забыл! Во даю! Не-е-е, бухать надо завязывать…
– Это не бухло, – говорю я. – Это саспыга.
Санька сереет на глазах, ну и плевать. Мои глаза становятся горячими. Мои глаза – два раскаленных, обжигающих шарика. От них расходится мокрый жар. Он растворяет лицо, и оно тоже становится горячим, начинает плавиться и дрожать.