– А ты сумеешь остановить всех?

Люинь пристально посмотрела на Сорина:

– Но как?

– Скажи им, что ты считаешь всё это плохой идеей. – Сорин очень старался, чтобы его голос звучал спокойно, но решительно. – Ты это умеешь. Тебя знают все, к тебе прислушаются.

– Но я не знаю, надо ли их останавливать, – призналась Люинь. – Это мне давно не дает покоя. Я не знаю, стоит ли человеку пытаться совершать серьезные поступки, пытаться исправить несовершенства мира. Преданность Чаньи своим идеалам искренна. Мне не нравится, как поступил мой брат, но остановить его я не могу.

Люинь сомневалась, и растерянность была написана у нее на лице. Сорин даже не предполагал, что растерянность и сомнения могут выглядеть настолько явно. Он видел, что терзает Люинь, но и у него, как и у нее, ответов не было. Демонстранты покидали площадь, и вскоре остались только они с Люинь. Терзаемые разными мыслями, они оба медлили и не понимали, идти за толпой или нет.

Сорин осознал, что он больше не режиссер. С того самого мгновения, как была подготовлена сцена и на нее вышли актеры, спектакль вышел из-под его контроля. Его актеры его покинули. Им потребовалась буча, а не испуганный режиссер-консерватор. Сорин смотрел по сторонам – на лужайки и тропинки, усыпанные мусором. Он понимал, что это уже не его пьеса. Он наклонился и стал собирать мусор. Люинь начала ему помогать.

– Пойдем с ними, – вдруг сказала она.

Сорин кивнул, и они вместе помчались следом за смеющейся бегущей толпой.

Люинь

Люинь

Чем дольше они оставались на Капитолийской площади, тем сильнее колебалась Люинь. Она не знала, идти вперед или отступить.

Площадь заполнилась разгоряченными юнцами, которые кричали и подпрыгивали на месте. Таких волнений много лет никто не видел. Обычно на этой площади было тихо, возвышенно и торжественно. А сейчас – шумно, беспорядочно, возбужденно. Развевались знамена, звучали песни, раззадорившиеся молодые люди хохотали даже тогда, когда о чем-то возмущенно кричали.

Люинь стояла в стороне. В какие-то мгновения ее охватывал порыв присоединиться к бушующей толпе, но почти сразу у нее возникало желание призвать всех успокоиться и разойтись по домам. Происходящее напомнило ей о том времени, когда она ходила на демонстрации, смеялась и пела вместе с ревизионистами. Люинь истосковалась по этому ощущению душевного подъема, кипения жизни.

Но сейчас она не могла раствориться в царящем на площади буйстве. Демонстрантов привели сюда воодушевляющие, страстные слова ее брата, а теперь они пели, плясали и выкрикивали лозунги, как будто это была их собственная идея. Что-то во всём этом было неправильное. Почему ей так казалось, она не могла точно сказать, но неправильное.